Двенадцатым утром легла выписка из ведомости комиссионных контор, имевших постоянные сношения с заграничными торговыми домами. Среди прочих значился Огюст Вернье, шестидесяти одного года, улица дю-Май. Патент исправен. Контора действует шестнадцать лет. Корреспонденты в Женеве, Франкфурте и Гамбурге.

В приложенной копии старой квартальной проверки Дезорм нашёл ещё одну строку: в марте двенадцатого года комиссионеру отдельно задавали вопрос о корреспондентах за Рейном.

Само по себе — ничего. Комиссионер вправе иметь корреспондентов в Женеве, Франкфурте и Гамбурге; ради таких сношений он, в конце концов, и держит контору.

Улица Дю-Май уже встречалась ему в этой папке. Дважды. Контора, «где ведут книгу строго», по приметам возчика стояла в той стороне. И меняла с улицы Вивьен — в десяти минутах ходу.

Он вернулся к столу, передвинул листы, выстраивая их по-новому. Когда все двенадцать листов оказались на одном столе, Вернье впервые появился сразу в нескольких местах дела. Для ареста этого было мало. Даже для обыска пока мало. Зато оснований проверить Вернье хватало. Дезорм начал с трёх запросов. Он никого не послал ломать двери. Придвинул три чистых листа, обмакнул перо и вывел наверху каждого адрес.

В управление прямых налогов — о патенте Вернье и всех переменах по нему за десять лет. Квартальному комиссару — о ежегодных проверках означенной конторы, с приложением записей. На почтамт — о заграничной корреспонденции конторы за последние два года, буде таковая проходила регистрацию.

Дезорм перечитал три записки, поставил дату и сложил их в исходящую папку. Ответы придут не одновременно. Из управления прямых налогов раньше, с почтамта позднее; квартальный комиссар, вероятно, пришлёт целую пачку старых проверок, хотя Дезорму понадобится одна строка.

Он завязал тесёмки на тонком деле. По опыту на такую работу уходило месяца два, иногда три. Дезорма это устраивало. Торопиться он не собирался.

Париж, начало ноября 1813 года.

Вечером, когда на улице уже зажгли фонари, в контору вошёл молодой человек в партикулярном платье и попросил рассчитать пересылку нот в Страсбург. Вернье взвесил свёрток, назвал цену и принял деньги. Среди монет лежало то, чего там быть не должно.

Откуда пришло предупреждение, Вернье не знал. Кто-то заметил движение бумаг раньше, чем оно дошло до его двери: на почтамте, у квартального комиссара, в самом министерстве. Гадать было бесполезно.

Важно было другое. Старый знак по-прежнему кто-то помнил. Он означал: «Конторой интересуются. Парижский канал спит». Вернье запер в тот вечер контору поздно. Отпустил приказчика, затворил ставни, сел в задней комнате при одной свече. Выложил перед собой из тайного места всё, что там лежало.

Лежало немного, ремесло по возможности жиру не нагуливает: два платёжных знака, записка о фамилиях комендантов, ждавшая оказии, и сведённый октябрьский лист — магазины, полки, назначения, а под чертой — приписка о белом металле.

Дальше следовало то, чему Вернье никто никогда не учил и что он исполнил тем спокойнее: платёжные знаки и записка отправились в печку сразу, без церемоний. Мелочь, восстановимая мелочь.

Оставался октябрьский лист. Если бы оказия уходила завтра, Вернье не задумался бы. Магазины, полки, назначения — война прежде всего. Но знак среди монет означал другое: канал спит.

Следующая оказия могла появиться через неделю, через месяц, к весне, а могла не появиться вовсе. Огюст разгладил лист и прошёл его сверху вниз.

Сведения о магазинах на шампанской дороге были добрыми. Две недели назад — превосходными. Но после Лейпцига французская армия уже откатилась к Рейну, приказы менялись вслед за дорогой, и Вернье понятия не имел, какие из записанных им распоряжений действовали сегодня. Пока бумага дождётся нового пути на восток, цена её могла упасть до нуля.

С полками было то же. Назначения генералов проживут немного дольше, но и ради них рисковать последним листом смысла не было. Под чертой оставалась приписка о белом металле. Вернье перечитал её.

Приписка о платине устареть не могла: английский пистолет, особая выделка и неизвестный лондонский мастер через месяц будут значить то же самое.

Вернье придвинул чистый лист и переписал только приписку о белом металле. Медленно, без сокращений, сохранив и оговорку о том, что имя лондонского учёного установить не удалось. Закончив, он положил оба листа рядом и сверил строку за строкой.

Октябрьский сбор Вернье сжёг целиком. Дождался, пока исчезнет последняя строка, растёр пепел и высыпал его в печку. Копия приписки о белом металле осталась на столе. За ставнями кто-то прошёл по улице и остановился. Вернье прислушался. Через несколько секунд шаги продолжились.

Следующие месяцы ему предстояло быть образцовым комиссионером: посылки, счета, векселя, журналы, никаких лишних посетителей и ни одной бумаги, которой нет в приходной книге.

В его годы скука давалась уже без труда.

Ноябрь — начало декабря 1813 года. Дорога.

Дальнейший путь парижской приписки восстановить во всей точности потом уже никто не смог бы. Цепь для того и строилась слепой, чтобы каждый человек знал предыдущую дверь и следующую, но не весь коридор.

Верный случай явился к Вернье через две недели, в середине ноября, и имел вид почтенного эльзасского виноторговца. К старой сети тот отношения не имел: дважды в год приезжал в Париж по собственным делам и заодно увозил для знакомых мелкую оказию — письма, книги, ноты. Именно такой путь Вернье сейчас и устраивал: человек ехал своим обычным маршрутом и понятия не имел, что везёт.

В багаже виноторговца, среди образцов, счетов и двух книг для знакомых, ушёл в Страсбург небольшой том проповедей. Под задним форзацем лежала сложенная парижская приписка. Адресат книги существовал на самом деле, но до вручения том должен был пройти через человека, державшего запасной страсбургский адрес.

Страсбург, конец ноября 1813 года.

Человек, державший страсбургский адрес, прежде служил по аптекарской части, знал латынь и в мирные годы выписывал учёные журналы. Поэтому на словах о ковкой платине задержался.

Несколько лет назад от базельского торговца химическими приборами он слышал похожую историю. Английскую платину хвалили не только за чистоту. Говорили ещё одну странную вещь: лондонский мастер не начинал с плавки.

Он перечитал парижскую приписку и на полях копии сделал первую за всю свою службу запись от себя:

«По сведениям, слышанным прежде от торговых людей в Базеле, английский способ состоит не в плавлении сырой платины. Металл прежде переводят посредством кислот в раствор, затем вновь получают в виде мелкого порошка, который соединяют давлением и сильным жаром и после того обрабатывают молотом. За точность сего не ручаюсь. Способ приписывают лондонскому доктору Волластону».

Так в бумаге впервые появились имя Волластона и предполагаемая последовательность обработки.

Дальше дороги разошлись. Оригинал ушёл через Швейцарию и застрял в Базеле до весны, среди грузов, писем и людей, пережидавших войну. Копия с припиской пошла на северо-восток, через земли, занятые союзными войсками. Французская почта там уже рассыпалась, новая ещё складывалась, зато бумаге с верным русским знаком дорога открывалась легче, чем годом прежде.

Франкфурт-на-Майне, конец ноября 1813 года.

Пятого ноября во Франкфурт прибыл Александр. Вместе с государем разместилась его Главная квартира; следом город заполнили штабы, канцелярии, дипломаты, курьеры, поставщики и те многочисленные люди, которые всегда возникают там, где несколько государей одновременно решают судьбу Европы.

В гостиницах жили по трое в комнате особы, привыкшие к дворцам. На Цейле теснились кареты с гербами дюжины государств. В биржевом зале говорили разом на пяти языках, и по меньшей мере на трёх из них лгали.