Второй, вдова-хозяйка меблированных комнат близ Военной школы, пересказывала разговоры постояльцев-офицеров. Какие полки сводят с какими, кого произвели, кто из генералов в милости. Всё это Вернье записывал сжато, по своей выучке отделяя услышанное от досочинённого, и цену этим сведениям знал: небольшая, но честная цена, хлеб канала.

Третий источник был случайный и в росписи Вернье значился бы последним, если бы Вернье вёл роспись. Оружейный мастер с улицы Ришелье, старик Дюфур, чинивший и продававший господам дорогие пистолеты, состоял с Вернье в приятельстве двадцать лет. Сошлись они когда-то через Гарнье, любившего оружейные замки с той же обстоятельностью, с какой разбирался в книжных переплётах.

К разведке старик касательства не имел ни сном ни духом. Он имел касательство к разговорам, а разговоры оружейника с клиентами стоят иной депеши. На прошлой неделе Дюфур зашёл к Вернье уговориться о пересылке ящика в Лион, засиделся, выпил стакан и среди прочего рассказал, с досадой мастера, историю, которая мучила его самолюбие.

Приносили ему в починку английский пистолет. Вещь контрабандная, понятно, — война войной, а хорошие вещи границ признавать отказывались. Работы лондонской, мастера первостатейного, из тех, чьи изделия покупают на вес серебра.

И вот в затравочном канале стояла небольшая вставка из белого металла. Дюфур сперва сказал, что такого прежде не держал, потом поправился: держать — держал, но в оружии видел впервые. Металл был тяжёлый, тяжелее золота, цветом походил на серебро. Пистолет был далеко не новым, по казённой части это было видно сразу, а вставка оставалась почти без разгара.

— Платина, — сказал тогда Дюфур и постучал ногтем по казённой части ствола. — Слыхали?

Вернье слыхал. Париж тоже слыхал. Ещё Жанети при старом короле делал из неё вещи, за которые иной ювелир продал бы родную тётку вместе с домом.

— Так в чём диковина?

— В том, что это оружие.

Дюфур повернул пистолет к свече.

— Видите затравочное отверстие? Здесь сталь выгорает. Медленно, но выгорает. А это стоит. Пистолет стрелял много, по казённику видно. Платина почти цела.

Он помолчал и добавил уже с профессиональной обидой:

— Сделать одну красивую чашу из платины можно. Сделать десяток хороших вставок, одну к одной, и продавать их оружейникам — совсем другое ремесло.

Рассказ этот Вернье выслушал тогда с удовольствием, но без последствий, как слушают хорошие истории про чужое мастерство. Последствия явились через неделю, вечером, при свече, когда сбор был сведён, и лист почти окончен, а внизу ещё оставалось свободное место.

Вернье сидел над этим пустым местом и держал в памяти рассказ Дюфура, поворачивая его так и этак, словно монету сомнительного достоинства. По всем правилам ремесла — тем немногим, которые он вывел сам, поскольку никто и никогда его этому ремеслу не учил, — истории про белый металл на листе делать было нечего.

Там, на востоке, шла война. Тем, кто платил, требовались магазины, полки и фамилии комендантов, вещи с ясным военным весом. Диковинка из оружейной лавки весила на этих весах меньше золотника.

Но у Вернье имелись и другие весы, конторские, служившие ему тридцать лет без поверки, и на тех весах история тянула странно много.

Вернье вернулся к рассказу Дюфура. Редкий и дорогой металл поставили именно туда, где обычная сталь понемногу выгорала; при этом английский мастер умел делать такие детали одинаковыми и пригодными для оружейной работы. Для простой оружейной диковинки совпадений набиралось многовато.

Вернье тридцать лет жил комиссиями и знал этот род молчания лучше многого другого: так молчат не о пустяках, так молчат о деньгах, и о деньгах больших. А всё, что стоит больших денег и притом стреляет, рассудил он, пододвигая лист, заслуживает хотя бы короткой приписки в донесении. Хотя бы для того, чтобы там, на другом конце, кто-нибудь, кому виднее, решил, что это мусор, и вычеркнул. Вычёркивать должен покупатель, а дело лавки — выставить товар на прилавок.

И он дописал, внизу листа, ровным почерком, отделив от военного чертой:

«К сему присовокупляю. В одном английском пистолете дорогой работы обнаружена при затравочном отверстии вставка из белого металла, называемого платиною. По словам здешнего оружейного мастера, металл сей переносит пороховой огонь и разгар значительно лучше железа.

Сырая платина происходит преимущественно из золотых промывок испанской Америки. Обработка её известна и во Франции, однако английская выделка, по мнению мастера, отличается постоянством и пригодна для оружейной работы.

Сказывают, ковкий металл поступает лондонским мастерам от одного учёного, способ же приготовления сохраняется в тайне».

Вернье перечитал написанное, посыпал бумагу песком и спустя несколько мгновений стряхнул его обратно в песочницу. Основную часть листа занимали магазины, полки, назначения и слухи из военного ведомства. Всё то, ради чего подобные сведения обычно и уходили на восток.

Приписка о белом металле теснилась внизу, отделённая чертой от остального текста. По сравнению со всем, что стояло выше, она выглядела почти посторонней. Огюст ещё раз пробежал приписку глазами: английский пистолет, платиновая вставка, неизвестный лондонский мастер. Ничего, что требовало бы от него дальнейших действий. Он сложил лист и убрал его до отправки.

Из всего написанного за вечер именно приписку о белом металле Вернье считал наименее существенной.

Париж, министерство полиции, те же недели.

Дезорм сводил донесения. В этом и состояла почти вся его служба. Молодые чиновники министерства предпочитали наблюдение, переодевания и задержания. Дезорм предпочитал стол, на котором можно было положить рядом две бумаги и проверить, совпадают ли имена, адреса и суммы.

После Лейпцига работы прибавилось. На антресоли несли донесения о разговорах, иностранцах, дезертирах, подозрительных письмах и переводах денег.

Прошлой зимой, разбирая остатки дела Мишеля, Дезорм заметил то, чем следствие почти не занималось: посредников. Мишеля казнили, русский полковник уехал, несколько служащих прошли по делу. А дорога, которой сведения уходили дальше, осталась обозначена одной строкой: «через неустановленных посредников».

Следствие торопилось к приговору, и формулировки «через неустановленных посредников» тогда оказалось достаточно. Дезорм завёл отдельную папку и стал складывать туда всё, что касалось дороги за пределами военного ведомства.

За полтора года само пришло одиннадцать листов, и нынче утром явился двенадцатый. Дезорм разложил их на столе, от чернильницы до края, и принялся читать не лист за листом, а лист против листа.

Вот выписка из реестра менялы с улицы Вивьен: в феврале двенадцатого года и затем в марте нынешнего некое частное лицо меняло векселя на предъявителя женевского происхождения. Суммы были умеренные, но одинаковые до су. Дезорм отметил это отдельно: так выглядел не случайный обмен, а регулярный платёж.

Вот донесение о закрывшейся в двенадцатом году переплётной мастерской на улице Паршменри, близ Сен-Северена: хозяин отбыл в Лион, к брату. Запрошенный по случаю лионский комиссариат ответил лишь через полгода, со свойственной провинции неторопливостью: человек такого имени патента в Лионе не выправлял, а брата его там отыскать не удалось.

Вот показание отставного полицейского осведомителя, пересказанное с чужих слов и оттого дважды подозрительное, но занятное. В оны годы русское посольство получало часть частной почты «через торговых людей правого берега, из коих один держал комиссионную контору».

Вот лист из давнего дела о контрабандной пересылке в Митаву, кончившегося ничем: задержанный возчик показал, что тюк принял «в конторе, где берутся за всякую пересылку и ведут книгу строго», названия же вспомнить не мог. Вот, вот и вот — ещё семь листов, каждый порознь стоивший меньше бумаги, на которой был писан.