— И после вашей ошибки появился новый порядок проверки, который остановил подложную комиссию.

— Да, государь.

— Но Бекетова он не спас.

— Нет.

Рунов произнёс это без попытки что-либо добавить. Николай снова обратился к Кавелину.

— Бекетов был главным металлургом?

— Человеком, который провёл это дело от первых опытов до зрелой плавки.

— И его застрелили, когда он защищал бумаги об этом металле.

— Да.

Николай прошёл вдоль стола и остановился у его дальнего края. Там, где тринадцать лет назад Александр поставил тяжёлый штемпель в красный сургуч, теперь лежала чистая промокательная бумага.

— Продолжайте, Пётр Алексеевич. Что вы собирались делать дальше, если бы нападения не произошло?

Кавелин почувствовал первый настоящий просвет в разговоре.

— Следующий этап уже понятен. Сам состав сороковой доказан настолько, насколько это вообще возможно при нынешних средствах. Теперь следует установить, чем первая В-1 отличается от остальных метеоритных образцов. Если найдём этот признак, сможем либо подобрать замену, либо понять, какой обработкой его воспроизвести. Тогда исчезнет зависимость от остатка сырья, и можно будет говорить уже о серии.

Николай поднял голову.

— Нет.

Кавелин остановился на полуслове. Государь не повысил голос и даже не изменил позы.

— Простите, государь, я, вероятно, плохо объяснил. Речь уже не о поиске самого металла. Открытие состоялось. Следующий этап нужен именно затем, чтобы…

— Я понял вас с первого раза. Следующего этапа не будет.

Он ожидал комиссии, нового начальника, ограничения расходов, возможно, перевода всей работы из Златоуста и повторения опытов уже под непосредственным надзором артиллеристов. К прекращению он подготовлен не был. Николай отодвинул от себя обе бумаги.

— Вы только что сообщили мне, что не можете исключить вред, причинённый этим металлом моему брату. Из-за интереса к вашему делу сведения ушли из Горного департамента за границу. Люди, получившие эти сведения, приехали на казённый завод с подложными полномочиями и застрелили человека, без которого вы сами считаете работу неполной. При этом у вас остаётся пять плавок, а новое сырьё вы получить не умеете. И после всего этого вы предлагаете продолжать поиски исходного материала, которого, по вашим же словам, может вовсе не оказаться в пределах России.

Кавелин заставил себя не перебивать.

— Государь, если остановить работу сейчас, всё, что было сделано за эти годы…

— Останется сделанным.

Николай произнёс жёстко.

— Я не приказываю сжечь ваши журналы, Пётр Алексеевич. Я приказываю прекратить опыты.

— На какой срок?

— Пока государство не будет иметь оснований считать продолжение разумным.

Кавелин посмотрел на лежавшие перед Николаем листы.

— А кто определит, когда такие основания появятся?

— Государь. Всё, что относится к особому металлу, надлежит описать и принять на отдельное хранение. Новых плавок с первой В-1 не проводить. Остаток первой В-1 сохранить полностью. Две уже выделенные контрольные навески также внести в опись отдельно. Рабочие журналы, расчёты, чертежи и образцы собрать вместе с существующими копиями. Дальнейшее изготовление копий прекращается.

Кавелин слушал, а в памяти совсем некстати возник другой лист. Одна незаконченная строка и имя внизу. Когда-нибудь человек, который откроет эти бумаги после нас, должен сразу понять хотя бы одно: мы тоже не знали, что держим в руках. Александр тогда придержал бумагу пальцами, прежде чем отдать её Кавелину.

«Оставь с делом».

Николай говорил дальше:

— Доступ к собранному делу будет только по отдельному разрешению. Никакого перехода образцов из ведомства в ведомство по обычным требованиям, никаких частных выписок, никаких новых исполнителей, о которых узнают после того, как они уже месяц работают. Мне достаточно одного Горного департамента, из которого государственная тайна уехала в Лондон вместе с исправно оформленной корреспонденцией.

Кавелин поднял голову.

— Государь, при таком порядке человек, который однажды вернётся к работе, получит архив, но может уже не получить людей, способных его прочесть.

— Для этого существует опись.

— Опись показывает, что лежит в ящике. Она не всегда объясняет, почему один лист следует читать вместе с другим.

Николай посмотрел на него с явным интересом.

— Тогда сделайте такую опись, которая объяснит.

— Иногда для этого требуется знать само дело.

— Вы знаете.

— Пока.

Николай нахмурился.

— Вы хотите сказать, что знание следует оставить свободным на случай вашей смерти?

— Государь, ради этого всё и начиналось. Чтобы Россия не платила людьми там, где её можно защитить железом. Если мы доведём этот металл до серии, он сохранит тысячи жизней.

— Пётр Алексеевич, вы хранитель этого дела. Вы не его владелец.

Кавелин склонил голову.

— Разумеется, государь.

— Этот щит не принадлежит вам, Пётр Алексеевич. Работы были поручены государем и велись за счёт государства. После его смерти всё это не стало частным наследством нескольких посвящённых. Вы называете это щитом, а сами не можете исключить, что первой его жертвой стал мой брат.

Государь перевёл взгляд на Рунова.

— Глеб Сергеевич, Златоустскую часть примете под личную ответственность.

Рунов поднялся.

— Слушаюсь, государь.

— Все образцы и остаток первой В-1 принять по счёту. Архив сверить с существующими описями. Людей, допущенных к существенным частям работы, установить поимённо и проверить, кому они писали после сентября двадцать четвёртого года. До отдельного распоряжения никаких переводов и отъездов для тех, чьё отсутствие может повредить проверке. Переписку, касающуюся особых работ, пропускать через вас.

Николай посмотрел на рапорт о нападении.

— Арестовывать без основания никого не надо. Мне нужны люди на местах, а не ещё одна толпа в караульных помещениях. Но второй раз человек с подложной бумагой не должен пройти даже до заводской конторы.

— Будет исполнено.

Рунов поклонился, Кавелин уже представлял порядок исполнения: сначала опись, затем изъятие, доставка и особое хранение. Каждое распоряжение само по себе было разумным.

— Пётр Алексеевич, вы свободны. Глеб Сергеевич, останьтесь.

Пётр Алексеевич поклонился. Рунов остался возле кресла. Дверь кабинета открыл тот же флигель-адъютант, который четверть часа назад проверял их фамилии по списку. В коридоре было прохладнее. Пётр Алексеевич надел перчатки, принял у камердинера шляпу и прошёл мимо двух гвардейцев.

У подъезда ждали его сани. Фёдор, заметив Петра Алексеевича на ступенях, подобрал вожжи и подал лошадь ближе.

Кавелин сел, опустил портфель на колени.

— Домой, Фёдор. И побыстрее!

Фёдор если и удивился поспешности, но ничего не спросил, тронул лошадь.

Николай не сразу вернулся к столу. Он ещё слышал удаляющиеся шаги Петра Алексеевича, словно разговор продолжался, и последняя реплика просто не успела прозвучать. Рунов остался возле кресла. Николай придвинул к себе лист с его пометами.

— Златоустскую часть примете лично, как я сказал. Но начинать будете не с неё. Петербургская часть дела должна быть принята немедленно. Переписка Кавелина с покойным государем, ранние журналы, выписки о первой В-1, всё, что не было переведено на Урал. Сегодня.

Рунов поклонился, но вместо ответа уточнил:

— Прошу уточнить предел полномочий, государь. До нынешнего часа Пётр Алексеевич распоряжался содержанием этих работ на основании личного поручения Александра Павловича. Часть бумаг находится у него дома, часть могла никогда не проходить обычной ведомственной описью. Без самого Кавелина отличить личную переписку от материалов дела удастся не сразу.

— Глеб Сергеевич, вы четырнадцатый год охраняете дело, о существовании которого я узнал после того, как одного из его главных исполнителей застрелили на казённом заводе. Не заставляйте меня объяснять вам разницу между осторожностью и промедлением.