— Значит, вы знали ещё вчера.

— Да. Ваш экземпляр, судя по всему, дошёл позже.

Рунов поднялся. Кавелин проводил его в переднюю, где слуга подал Глебу Сергеевичу шинель.

— Нас примут вместе, — сказал Рунов, продевая руку в рукав. — Его величество пожелал видеть и человека, отвечавшего за содержание опытов, и человека, отвечавшего за их охрану.

Кавелин подошёл к двери.

— Насколько подробно вы докладывали?

— Настолько, чтобы получить аудиенцию.

В передней тикали высокие часы. От входной двери тянуло холодом; снег на плечах шинели Рунова растаял и теперь тёмными пятнами проступал на сукне.

— До завтра, Глеб Сергеевич.

— До завтра.

Зимний дворец. На следующий день.

Ветер с Невы бил в окна кабинета тяжёлыми толчками, стёкла отзывались тонким дребезгом. Николай Павлович, император Всероссийский, стоял у окна и смотрел на реку. Реки не было. Был лёд — серый и надёжный, перечёркнутый пешеходными тропами от берега к берегу. По льду тянулись обозы, и часовой у спуска притоптывал валенками. Фонари вдоль набережной горели все до одного.

За спиной трещали поленья в камине. На столе лежали списки подследственных, разложенные по разрядам: чины Генерального штаба, офицеры гвардейских полков, статские. Не победные донесения: в них стояли фамилии, и добрую треть этих фамилий он знал лично — танцевал с их сёстрами, принимал их разводы, жаловал их чинами. Теперь против фамилий стояли пометы следственной комиссии.

Курьеры везли по дворам Европы весть о новом царствовании, и Европа, ещё вчера гадавшая, которому из братьев присягнёт Россия, теперь спешно вспоминала, как пишется по-французски слово «поздравляю». Николай смотрел на серый лёд и не чувствовал ничего, похожего на торжество.

Торжества в этом царствовании не полагалось с первого дня — с четырнадцатого декабря, с площади, с каре у Сената, с картечи в сумерках. Николай закрыл глаза, и под веками, послушная, как выученный урок, встала площадь.

Хуже всего было то, что память сохранила её обыденность. Утро выдалось морозное, серое, самое обыкновенное, даже в свите поначалу говорили вполголоса о пустяках — никто не верил, что это всерьёз. Каре стояло у монумента чёрной неподвижной массой, над ним вился парок от дыхания, молодой человек двадцати девяти лет, самодержец Всероссийский в первый день своего царствования, сидел на лошади против собственных полков и ждал, что порядок восстановится сам.

Порядок не восстановился. Милорадовича снесло с седла выстрелом в спину, которого не брали пули двенадцатого года. Уговоры кончились. Смеркалось, время уходило, чернь густела за войсками, и все голоса вокруг сливались в один хор: нельзя ждать ночи, государь, ночью город будет их. Он отдал приказ. Своим голосом и своей волей.

Дальше память, вопреки всему, порядка не теряла, она хранила всё подряд, словно протокол. Первый артиллерийский выстрел прошёл поверх голов. После следующих залпов каре дрогнуло и рассыпалось. Люди побежали к Неве, и артиллерийский огонь ломал лёд под бегущими.

К ночи на площади жгли костры и присыпали снегом то, что не успели убрать. Николай открыл глаза. Лёд за окном лежал всё тот же.

Император отошёл от окна и вернулся к столу. Работа была единственным, что он умел противопоставить площади, и работал он теперь по шестнадцать часов в сутки. Следствие шло, и следствие открывало ему империю, которой он не знал. Не заговор его поражал — заговоры случались во все царствования. Его поражало устройство.

Следствие показывало неприятную вещь: тайные общества годами существовали среди гвардейских офицеров и чиновников, со своими уставами, кассами и перепиской, а учреждения почти ничего о них не знали. Николая поражал именно этот разрыв. Люди носили государев мундир, получали чины, принимали присягу — и одновременно жили в другом порядке, основанном на личном доверии.

В бумагах покойного брата он теперь видел другую разновидность той же опасности: личные поручения, особые полномочия, дела, о которых не знал министр. После декабря Николай всё меньше доверял устройству, державшемуся на одном посвящённом человеке. Человек мог умереть, изменить или решить, что собственное суждение выше установленного порядка. Бумага и учреждение хотя бы оставляли след.

Разбор бумаг покойного брата шёл третью неделю, и третью неделю Николай находил в них следы этого личного правления. Большая часть следов вела к делам умершим или пустым. Но один след упрямо не давал себя закрыть.

Среди бумаг брата Николай нашёл маршрут уральской поездки с лишними часами в Златоусте, многолетние особые расходы по горному ведомству и фамилию чиновника шестого класса, слишком часто возникавшую в личной переписке государя. Деньги шли, люди служили, Александр ездил на завод, однако отдельного учреждения, положения или отчёта для этой работы нигде не существовало.

Николай сидел над этими бумагами, сцепив руки, и чувствовал: перед ним снова было государство в государстве — только заведённое не заговорщиками, а самим покойным государем. Что там, в этом деле, он не знал. Может статься, дело было великое, брат умел отличать великое. Тем хуже. Великое, живущее вне порядка, опаснее ничтожного: ничтожное умирает само, а великое однажды предъявляет права. Он видел месяц назад, на площади, как предъявляет права то, что выросло мимо присяги. Второй раз он этого не увидит.

Он мог кончить дело бумагой. Бумага уже сложилась в голове — короткая, в три строки, ему оставалось её записать. Николай подержал перо над листом и отложил.

Бумага годилась для имущества. Здесь имущество было с людьми, и людей этих он желал видеть сам — обоих разом. В переписке брата они шли парой, хотя нигде не стояли рядом. Этот узел брат завязал ещё в декабре двенадцатого года; развязывать его Николай намеревался при обоих свидетелях сразу — так на разводе снимают караул: при смене, в глаза, а не запиской в караулку.

До назначенного часа оставалось ещё четверть, однако дальше второй передней Кавелина и Рунова не пропустили.

Молодой флигель-адъютант принял их фамилии, сверил с листом, лежавшим на высокой конторке, затем попросил подождать. Пётр Алексеевич отдал шляпу камердинеру и остался у окна. С Невы тянуло белым зимним светом; лёд под снегом сливался с противоположным берегом, и только редкие тёмные точки саней показывали, где кончалась река и начиналась набережная.

Коридор Кавелин узнал сразу. Тринадцать лет назад он прошёл здесь ночью почти без остановки. Тогда у дверей стоял один дежурный, секретарь Александра знал его в лицо, а в кабинете горел камин и пахло сургучом. Государь сам обошёл письменный стол, вложил ему в руки запечатанный пакет и предупредил, что отвечать придётся головой. Сургуч тогда ещё сохранял тепло. Теперь у дверей стояли двое гвардейцев.

Глеб Сергеевич расположился у противоположной стены и просматривал какие-то бумаги из своей папки. Ни вчерашний разговор, ни мороз на его лице почти не читались. Флигель-адъютант вышел в первом часу.

— Господа, его величество ждёт.

Кавелин взял портфель и вслед за флигель-адъютантом вошёл в кабинет. Первым Кавелин увидел письменный стол: тот же тёмный массив дерева с широкой кожаной вставкой и латунным углом, возле которого Александр имел привычку оставлять раскрытые бумаги. Только теперь за столом стоял Николай Павлович.

Император был в мундире, застёгнутом до самого воротника, и казался выше, чем запомнился Кавелину по прежним придворным встречам. На столе перед ним лежало несколько листов. Верхний Пётр Алексеевич узнал по размашистым пометам Рунова на полях.

Николай принял их поклоны и указал на два кресла.

— Садитесь, господа. Я прочёл предварительный доклад Глеба Сергеевича. Теперь хочу понять само дело, а не последствия вокруг него.

Кавелин поставил портфель возле ноги.

— С чего угодно вашему величеству начать?

— С результата. Мне доложено, что покойный государь поручил вам эти работы в конце двенадцатого года. Что вы имеете сегодня?