Рунов приехал в десятом часу. Снег к тому времени усилился; когда слуга открыл дверь кабинета, вслед за Глебом Сергеевичем из передней потянуло холодом. Шинель он оставил там, а перчатки принёс с собой и, садясь напротив Кавелина, положил их на край стола.

— Пётр Алексеевич.

— Глеб Сергеевич, прошу.

Кавелин только теперь заметил, что за последние недели тот осунулся; под глазами легли тени, шейный платок сидел привычно безупречно, но лицо уже плохо поддерживало эту аккуратность.

— Вы с дороги. Чаю?

— Благодарю.

Кавелин позвонил слуге и попросил принести свежий чай. Рунов тем временем заметил на столе донесение Сафронова. Кавелин отпер ящик, вынул письмо Анны и положил перед Глебом Сергеевичем.

— Я так понимаю, второе письмо, от Анны Сергеевны?

— Да. Письмо принесли следом. Подробностей там больше, чем в донесении, хотя о последних часах Бекетова Анна Сергеевна предпочла почти ничего не писать.

— Понимаю.

Слуга внёс чай, поставил второй прибор и вышел. Кавелин дождался, пока дверь закроется, и придвинул к себе донесение Сафронова.

— Пересказывать мне Златоуст не нужно. Я хочу понять другое: как люди, которых ваш новый порядок остановил у двери мастерской, вообще узнали, к какой двери следует приехать?

Рунов отвёл взгляд от письма Анны.

— Через Обручева. И прежде чем вы спросите дальше: я знал, что он поднял уральские ведомости, и сознательно позволил ему продолжать поиск.

Кавелин чуть подался вперёд.

— Почему человек, которого вы держали под наблюдением столько лет, получил возможность довести чужих людей прямо до Златоуста?

— Потому что я ошибся. Считал, что держу в руках выходы Обручева, и потому позволил ему искать. Пока он пользовался прежним способом связи, всё найденное им сначала попадало ко мне. Я рассчитывал прочесть его ответ раньше тех, кому он предназначался, понять, насколько далеко он зашёл, и закрыть дело уже с доказательством в руках. Обручев всего один раз отправил письмо другим путём. Мне понадобилось несколько часов, чтобы понять, что привычный канал молчит.

Пётр Алексеевич всматривался в лицо Рунова, пытаясь понять, что стоит за этим спокойным признанием. Ни вины, ни злости на самого себя он там не увидел, и от этого становилось только хуже.

— Зачем?

— Потому что остановить его в тот момент означало собственными руками подтвердить, что англичане нащупали настоящее дело. Я предпочёл узнать, что именно он сумеет найти по обычным государственным бумагам.

— Узнали?

— Узнал, и цену своего расчёта я теперь тоже знаю, Пётр Алексеевич. Повторять её мне для убедительности не требуется.

— Если бы вы закрыли поиск тогда, Бекетов сейчас был бы жив, — холодно произнёс Кавелин.

Глеб Сергеевич ответил всё тем же спокойным голосом:

— Возможно. А возможно, англичане нашли бы другой путь через месяц или через год. Но Златоуст они нашли сейчас через Обручева, а я позволил ему дойти до адреса. Этой части я с себя не снимаю.

— Части?

— Обручев передал сведения. Кто-то в Лондоне решил ими воспользоваться, нашёл людей, изготовил документы и отправил их через пол-Европы на Урал. Один из этих людей выстрелил в Бекетова. Если вам нужен единственный виновный, Пётр Алексеевич, придётся выбрать его произвольно.

Кавелин нахмурился.

— Мне не нужен единственный виновный, Глеб Сергеевич! Я хочу понять, где именно мы дали им дорогу и что теперь делать, чтобы второй раз они по ней не прошли.

Рунов ответил:

— Златоуст после случившегося перестал быть местом, которое можно защищать прежними средствами. В следующий раз к воротам могут приехать уже без печатей и предписаний.

— И что из этого следует?

— Те, кто послал этих людей, теперь точно знают, где велась работа и что после нападения документы и образцы остались на заводе. Вторую попытку они уже смогут готовить с учётом первой.

Кавелин медленно провёл ладонью по столу, остановившись возле письма Анны.

— Вы предлагаете вывести всё дело с завода?

— Да, архив и образцы. Всё, ради чего имеет смысл возвращаться в Златоуст.

— Куда?

— В Петербург, с описью, раздельным хранением и новым порядком доступа. Под единый государственный надзор.

— Кто будет иметь доступ?

— Это должен определить государь. Я могу сохранить нынешний порядок до нового распоряжения, но вывозить всё из Златоуста по собственной воле уже не имею права. Наши особые полномочия были даны Александром Павловичем лично.

Кавелин медленно провёл большим пальцем по краю бумаги.

— Выходит, пока Николай Павлович не примет решения, всё останется там, где его уже однажды нашли? Вы так и не установили, кто провёл трубы в Горном корпусе. Второй очаг пожара тоже остался без объяснения. И после всего этого вы предлагаете собрать дело здесь, в Петербурге?

Рунов не успел ответить, Кавелин поднял руку, останавливая его:

— Обождите, сударь! После того, что произошло здесь в декабре, я вообще не уверен, что столица сейчас надёжнее Златоуста.

При упоминании декабрьского мятежа рука Рунова на столе сжалась в кулак.

— Решение теперь должно исходить от императора, Пётр Алексеевич. Ни вы, ни я не можем сделать вид, что после смерти государя Александра Павловича ничего в устройстве дела не изменилось. Ваше поручение исходило лично от него. Моё тоже. Мы могли годами спорить о способах, поскольку оба знали, откуда получили полномочия. Теперь человека, который их нам дал, нет.

— Очень вовремя вы вспомнили о пределах полномочий, Глеб Сергеевич.

— Я о них никогда не забывал. Вам было проще: государь Александр Павлович многие решения обсуждал с вами прежде, чем они становились распоряжениями.

— Простите, Пётр Алексеевич. Это было лишнее.

— Нет. Вы сказали именно то, что думаете.

Рунов снова взял чашку, сделал глоток уже холодного чая и поморщился.

— Нам всё равно придётся идти к Николаю Павловичу. Скрывать существование дела уже невозможно, да и права такого у нас нет: четырнадцатый год оно шло за казённый счёт, расходы проходили через Горное ведомство, образцы принимали военные, а теперь попытка добраться до этих работ закончилась смертью Бекетова. Новый государь должен получить полный доклад.

— И что вы ему предложите?

— Создать порядок, который больше не будет зависеть от личных полномочий, данных одним государем нескольким людям. Государственное дело без ответственного лица не существует. Вопрос в другом: сейчас слишком многое держится на нескольких людях и на том, что каждый из них знает лично. Я же предлагаю систему, в которой ошибка одного оставит след и даст другим возможность её остановить.

— Каким бы сложным ни был ваш порядок, Глеб Сергеевич, в конце всё равно окажется человек, способный одним распоряжением соединить разделённое обратно. После Обручева мне трудно считать это защитой: вы наблюдали за ним, знали его привычки, контролировали переписку, а ему хватило одного решения поступить иначе.

— А я после Обручева вижу обратное. Он дошёл до Златоуста потому, что сведения были разбросаны по обычным ведомостям и никто, кроме него, не понимал, что из них можно собрать. Я предлагаю разделить не только бумаги, Пётр Алексеевич. Нужно разделить сам доступ к ним так, чтобы никто не мог пройти весь путь один, а попытка собрать сведения целиком сразу становилась заметна. Это не даст полной защиты. Но собирать такие сведения больше не должно быть возможно лишь потому, что один человек, как я, считает наблюдение достаточной мерой.

— А я боюсь дня, когда человеку вообще не понадобится искать по ведомостям. Достаточно будет получить право открыть все двери сразу.

— Тогда завтра предложите государю другой порядок. Утверждать его всё равно придётся Николаю Павловичу.

Кавелин взглянул на часы.

— Выходит, аудиенция уже назначена?

— Завтра в первом часу. Я испросил её вчера, как только получил своё донесение от Сафронова.