За плечом Бекетова Анна увидела стрелявшего: тот протискивался в коридор, придерживая папку под шинелью. Аносов ещё помогал Сафронову удерживать первого нападавшего. Увидев Бекетова на полу и кровь на руках Анны, он передал задержанного караульному и бросился к двери. Похититель успел переступить порог, когда Павел Петрович настиг его и всем телом врезался в спину. Оба ударились о косяк. Пустой пистолет выпал из руки стрелявшего, папка выскользнула из-под шинели и шлёпнулась на пол.

Человек попытался развернуться, но Аносов схватил его за локоть, рванул руку назад и прижал плечом к стене. Тот ударил его затылком в лицо. Павел Петрович отшатнулся, на губе сразу появилась кровь, затем шагнул обратно и ударил сам.

Первый удар пришёлся в лицо, второй — под рёбра; стрелявший закрылся руками, но Аносов продолжал бить, уже почти не разбирая куда.

— Павел Петрович! — Сафронов ухватил его сзади за плечо. — Хватит! Хватит, я тебе говорю! Он нам живой нужен.

Аносов тяжело дышал человеку в лицо, затем наконец отпустил его и отступил. Караульный сразу перехватил пленного, завёл ему руки за спину и прижал к стене.

Анна этого уже почти не замечала. Бекетов лежал у неё на руках тяжело, неудобно, всей массой взрослого мужчины, и под ладонью, которой она поддерживала его под бок, становилось горячо и скользко.

Она осторожно отдёрнула край прожжённого фартука. Под нижними рёбрами в ткани чернела небольшая рваная дыра, вокруг которой быстро расползалось мокрое пятно.

— Александр Павлович, вы меня слышите?

Бекетов открыл глаза не сразу. Вдохнул, поморщился и едва заметно кивнул.

— Слышу.

— Тогда лежите спокойно. Ради Бога, не двигайтесь.

Он попытался приподняться на локте, но боль сразу согнула его обратно.

— Бумаги…

— Здесь. Все здесь.

— Папка?

Анна оглянулась. Папка лежала у порога, куда её выронили во время схватки; один из караульных уже поднял её и держал под мышкой.

— И папка. Ничего не унесли.

Бекетов закрыл глаза, словно только этого ответа ему и не хватало. Кровь не била наружу, а густо пропитывала рубаху под её пальцами. Анна прижала к ране платок и вдруг обнаружила, что никак не может сложить его ровно: руки тряслись, края ткани всё время уходили один под другой. Она выругалась себе под нос, сжала пальцы сильнее и только со второй попытки справилась.

— Лекаря! — крикнула она, не поднимая головы. — Сейчас же лекаря сюда!

Горный чиновник, всё это время державшийся у шкафа, словно только этого приказа и ждал. Он шарахнулся от стены, едва не зацепил опрокинутый стул и выбежал в коридор, на ходу крича караульным, чтобы послали верхового.

— Павел Петрович!

Аносов уже шёл к ней. Только теперь Анна разглядела его лицо: скула наливалась тёмным, губа была разбита, на воротнике осела пороховая копоть. Он опустился рядом с Бекетовым прямо на колено.

— Куда?

— Под ребро, почти в живот.

Аносов посмотрел на мокнущую ткань.

— Сильно?

— Не знаю. Держите здесь, — сказала она и взяла Аносова за запястье, укладывая его ладонь поверх сложенной ткани. — Только не давите всем весом.

Павел Петрович послушался. Бекетов глухо застонал и повернул голову.

— Александр Павлович, — Анна наклонилась к нему. — За лекарем уже послали. Слышите?

— Слышу я вас, — выговорил он раздражённо и даже попытался нахмуриться. — Не оглох.

Анна чуть не рассмеялась, но вместо смеха вышел судорожный вдох.

Теперь, когда Аносов держал рану, её руки остались пустыми, и только тогда Анна почувствовала, как сильно их трясёт. Дрожь шла от пальцев вверх по предплечьям, плечо ныло после удара, в ушах ещё стоял тонкий звон выстрела. Она вытерла окровавленную ладонь о собственную юбку, сразу поняла бессмысленность этого движения и положила руку Бекетову на щёку.

— Не засыпайте пока, оставайтесь со мной, посмотрите на меня.

Александр Павлович с трудом поднял глаза на Анну и тихо произнёс.

— Я и не собирался… Мы ещё старые журналы не добили.

Анна поправила Бекетову волосы, прилипшие ко лбу от пота, и только после этого подняла голову.

Пороховой дым собирался под потолком и медленно уходил в раскрытую дверь. Стол стоял наискось, одна ножка треснула; по полу лежали бумаги, чернильные пятна и осколки разбитой чернильницы. Оба разряженных пистолета Сафронов уже велел убрать на подоконник, подальше от задержанных. Молодого приезжего держали в коридоре двое караульных, старший сидел у стены под присмотром ещё одного, а стрелявший в Бекетова стоял лицом к шкафу с заведёнными за спину руками.

У стены держали людей, которые ещё четверть часа назад показывали печати и требовали исполнения государева распоряжения. Анна посмотрела на них лишь однажды. Бекетов шевельнулся под рукой Аносова, и всё остальное снова перестало для неё существовать.

Бекетова перенесли в комнату при мастерской, где обычно укладывали заболевшего мастерового до прихода лекаря. Аносов и двое караульных несли его на снятой с петель двери: носилок под рукой не оказалось. Анна шла рядом, придерживая свисающий край одеяла и всё время смотрела на лицо Александра Павловича. Один раз он открыл глаза на повороте коридора и потребовал поставить его на ноги. Павел Петрович ответил таким голосом, что спор закончился сразу.

Заводской лекарь приехал меньше чем через час. Был он уже немолод, с тяжёлыми красными веками и руками, привыкшими вытаскивать из людей железную окалину, вправлять раздробленные пальцы и зашивать то, что рвало заводским колесом. Он разрезал рубаху, осмотрел рану, долго и осторожно прощупывал живот, несколько раз велел Бекетову повернуться и каждый раз останавливал его, когда боль становилась слишком сильной.

Пуля вошла под нижними рёбрами. Выходного отверстия лекарь не нашёл. Он велел принести горячую воду, чистое полотно и ещё свечей, хотя в комнате и без того горели три. Анна подавала ему всё, что просил. Аносов держал Бекетова за плечи, когда требовалось приподнять, потом поддерживал голову, пока тот пил. К полуночи руки Павла Петровича были в крови почти до запястий, разбитая губа распухла, одна скула налилась багровым, однако он ни разу не вышел даже умыться.

Лекарь работал долго. Потом выпрямился, медленно вытер руки о полотенце и посмотрел сначала на Аносова, потом на Анну.

— Пуля глубоко. Внутри кровь идёт.

— Достать можно ведь? — спросил Павел Петрович.

Лекарь покачал головой.

— Полезу искать — скорее доконаю.

— Что делать-то, доктор, сама выйдет, что ли?!

— Греть. Покоить. Давать понемногу воды, если сможет пить. Я останусь.

Павел Петрович нехотя кивнул. Больше он ничего спрашивать не стал, как и Анна. По тому, как лекарь отвёл глаза и снова принялся поправлять повязку, обоим стало ясно, что речь теперь идёт уже не о выздоровлении, а о времени, которое ещё осталось.

За стенами продолжалась другая ночь. Задержанных развели по разным помещениям и выставили караул. Сафронов писал первое донесение, опрашивал сопровождавшего комиссию горного чиновника, заставлял дважды пересчитывать бумаги и сам проверял каждую папку. Из коридора доносились шаги, иногда приглушённые голоса, однажды кто-то долго спорил возле двери, куда отправлять верхового.

Анна слышала всё это краем сознания. Для неё ночь сократилась до кровати, таза с темнеющей водой, сложенных на табурете полос полотна и лица Александра Павловича.

Он то приходил в себя, то проваливался в тяжёлое забытьё. Сначала пытался разговаривать и сердился, когда лекарь запрещал. Потом замолчал. Дыхание стало частым и неглубоким, губы побледнели. Он всё время мёрз, хотя печь раскалили так, что Анне стало душно, а Аносов снял сюртук и остался в жилете.

Павел Петрович всю ночь находил себе работу. Подбрасывал дрова, менял воду, переставлял свечи, помогал лекарю поправлять повязку, ходил в соседнюю комнату узнавать о задержанных и через несколько минут возвращался. Анна заметила, что каждый раз, подходя к кровати, он первым делом смотрит на грудь Бекетова и только потом на его лицо.