Около двух часов Александр Павлович заговорил в забытьи.
— Тягу прикрой… перегреешь.
Аносов, стоявший возле печи, резко обернулся. Бекетов лежал с закрытыми глазами. Пальцы правой руки перебирали край одеяла, нащупывая что-то невидимое.
— Слышал? — тихо спросила Анна.
Аносов кивнул, но к кровати не подошёл. Он повернулся к печи и подбросил полено, хотя жара в комнате и без того стояла тяжёлая. Анна посмотрела ему вслед и вдруг поняла, что Павел Петрович просто ищет, куда деть руки.
Бекетов лежал с закрытыми глазами. Лицо осунулось за несколько часов, губы побелели, на виске выступил мелкий пот. Анна держала его за руку и всё время ловила слабые удары пульса под пальцами. Иногда они пропадали, и тогда она замирала, прижимала пальцы сильнее, пока наконец снова не чувствовала короткий толчок. Когда Александр Павлович открыл глаза, она сразу подалась к нему.
Взгляд сначала прошёл мимо неё, остановился где-то у потолка, потом вернулся. Анна увидела в нём узнавание и только тогда заметила, что всё это время почти не дышала.
— Анна Сергеевна.
— Я здесь, Александр Павлович.
Она придвинула стул вплотную к кровати и наклонилась так низко, чтобы ему не приходилось повышать голос.
— Журналы?
На секунду ей захотелось рассердиться: на проклятые журналы, на двенадцать лет бумаги и металла, которые даже сейчас держали его крепче собственного тела. Она сжала его ладонь обеими руками.
— Целы. Все до одного.
Бекетов нахмурился. Анна уже знала это выражение: мысль была где-то рядом, но добраться до неё сейчас стоило ему усилий.
— Сентябрьский?
У неё сдавило горло. Конечно, сентябрьский. Тот самый журнал, где осталась запись о государевом приезде, после которого всё переменилось. Даже сейчас он помнил именно его.
— И сентябрьский цел, — голос Анны дрогнул, и ей пришлось повторить уже твёрже: — Цел, Александр Павлович. И опись вернули. Ничего они не унесли. Слышите? Ничего.
Бекетов прикрыл глаза.
— Александр Павлович?
Анна сразу наклонилась ещё ниже. Он едва заметно шевельнул пальцами в её ладони.
— Здесь я.
Анна прижала его руку ко лбу. Дыхание сорвалось, и удержать первый всхлип уже не получилось. Слёзы уже бежали по её лицу.
— Вот и оставайтесь со мной, Александр Павлович, — произнесла Анна, с трудом протолкнув слова через ком в горле. — Остальное мы сами.
Некоторое время Бекетов дышал молча. Анна считала вдохи, хотя несколько раз велела себе прекратить. На двенадцатом он пошевелился, словно снова вспомнил что-то важное.
— Под печи…
Анна не сразу разобрала слова и приблизила ухо почти к самым его губам.
— Что с подом, Александр Павлович?
— Под. К весне поведёт. Там мелом отмечено… Павлу Петровичу скажите, чтобы переложил.
Аносов подошёл ближе. До этого он держался возле печи, поправлял всё, что можно было поправить, лишь бы руки оставались заняты. Теперь остановился у самой кровати и наклонился к Бекетову.
— Слышу, Александр Павлович. Сам переложу.
Бекетов медленно повернул к нему голову.
— Тогда чего стоите?
Павел Петрович на мгновение прикрыл глаза, и Анна не поняла, то ли он сейчас рассмеётся, то ли заплачет.
— Ночь на дворе, — выговорил он наконец. — До утра под потерпит. Вы давайте, отдыхайте. Потом будете бурчать, а я делать.
— Вечно у тебя отговорки…
Голос Бекетова ослаб на последних словах, но ворчливая интонация осталась прежней. Аносов отвернулся и шумно втянул воздух через нос.
— Переложу, — повторил он уже тише. — Завтра же посмотрю ваши метки. И под переложу, и всё остальное доведу.
Бекетов чуть шевельнул головой.
— Не завтра… выспись сначала. Наломаете ещё.
Павел Петрович опустился на стул возле кровати и посмотрел в пол.
— Александр Павлович, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Вы мне ещё сами объясните, где я наломал.
Бекетов долго молчал. Анна уже решила, что он снова провалился в забытьё, когда его пальцы слабо шевельнулись поверх одеяла.
— Объясню… куда денусь.
Аносов поднял голову. Ответить он уже не смог. Только накрыл ладонью руку Бекетова и остался так сидеть.
После трёх часов стало хуже. Лекарь всё дольше искал пульс, сперва на запястье, потом на шее. Александр Павлович почти перестал открывать глаза. Иногда его начинало трясти, и тогда Анна с Аносовым поправляли одеяла, хотя в комнате стояла такая жара, что у самой Анны волосы под платком давно отсырели, а Павел Петрович остался в одном жилете.
Стакан с водой возле кровати так и стоял нетронутым. Анна несколько раз ловила себя на том, что считает промежутки между его вдохами. За эти годы она привыкла считать всё: минуты нагрева, время выдержки, остывание металла, промежуток между ударом и изменением образца. Раньше от точности счёта хоть что-нибудь зависело. Сейчас она считала дыхание человека и ничего изменить этим счётом уже не могла.
Она сбивалась намеренно, переводила взгляд на окно, на свечу, на собственные руки, а через минуту снова обнаруживала себя на шестом или седьмом вдохе. Ближе к утру лекарь вышел в соседнюю комнату. Перед уходом он задержался возле кровати, ещё раз коснулся пальцами шеи Бекетова и поправил край одеяла.
— Я рядом, — тихо сказал он. — Позовите, если что.
Никто не спросил, что именно теперь может случиться такого, ради чего его следует звать.
Аносов остался на стуле возле кровати. За последние часы он перестал искать себе работу. Больше не подбрасывал дров, не менял воду и не поправлял свечи. Сидел, положив ладони на колени, и иногда переводил взгляд с лица Бекетова на его грудь и обратно.
Анна держала Александра Павловича за руку. Ладонь была холодной, однако пальцы ещё отвечали ей слабым движением. За окном понемногу светлело: сперва из темноты выступила рама, затем показался снег на крыше мастерской, потом чёрная труба над ней. Начиналось обычное заводское утро, и от этой обыкновенности Анне становилось почти дурно.
Бекетов шевельнулся. Анна сразу наклонилась к нему.
— Александр Павлович?
Он открыл глаза не сразу. Взгляд долго блуждал где-то возле её плеча, потом нашёл лицо. Пальцы чуть сжались вокруг её руки.
— Записали?
Анна замерла. Он спрашивал её об этом сотни раз. После удачной плавки и после испорченной, среди ночи у печи, утром над остывшим образцом, уже выходя за дверь и прекрасно зная ответ. Иногда сердито, иногда рассеянно, иногда с той своей довольной усмешкой, когда результат получался именно таким, каким он рассчитывал.
Сейчас в этом вопросе осталось всё это сразу. Горло сдавило так сильно, что Анна сперва только кивнула. Бекетов продолжал смотреть на неё, ожидая ответа, и ей пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем голос вернулся.
— Всё записала, Александр Павлович. Всё.
Его пальцы едва заметно шевельнулись в её ладони.
— Хорошо.
Анна накрыла его руку второй своей и прижала к губам. Слёзы снова потекли, но теперь она их уже не вытирала. Александр Павлович ещё был здесь, слышал её, и плакать при нём вдруг перестало казаться чем-то, что нужно скрывать.
— Вы отдыхайте, — прошептала она. — Я здесь.
Бекетов прикрыл глаза. Анна ждала следующего вдоха и дождалась. Потом ещё одного. Следующий пришёл позже и глубже, с тихим хрипом. Она снова начала считать и дошла до четырёх, прежде чем поняла, что опять делает.
Бекетов вдохнул ещё раз, и после этого пауза растянулась так надолго, что Анна уже начала подниматься с места, когда грудь под одеялом всё-таки едва заметно шевельнулась.
— Вот так, — прошептала она, сильнее сжимая его руку. — Ещё, Александр Павлович. Давайте ещё.
Он, кажется, уже не слышал её, но Анна продолжала говорить, потому что молчать было страшнее. Следующего вдоха пришлось ждать ещё дольше. Она наклонилась почти к самому его лицу, всматриваясь в губы, в веки, в малейшее движение груди, и наконец почувствовала у себя на щеке слабый тёплый выдох. После него тело Бекетова осталось неподвижным.
