— Сорок восьмую поставлю сегодня вечером.

Анна подняла глаза от своей таблицы.

— С чем?

— Три доли В-1 вместо двух.

Она медленно положила перо.

— Нет.

Бекетов сперва решил, что ослышался.

— Что именно?

— Сегодня вы не станете тратить три доли.

— Анна Сергеевна, последнее слово в составе плавки всё ещё принадлежит мне.

— Конечно. Поэтому завтра вы сможете произнести его снова.

— Почему завтра?

Она повернула к нему собственный лист, в последней графе стояли три короткие черты.

— Вы третью ночь почти не спите. Сегодня дважды перепутали гири и один раз начали записывать температуру в графу расхода угля. Три доли вместо двух — это ещё одна доля из запаса, которого никто не обещал нам пополнить. Если сегодня вы сожжёте её из-за усталости, завтра в коробочку уже не вернёте.

Бекетов почувствовал, как в груди поднимается знакомый жар, совсем другой природы, чем печной.

— Я прекрасно понимаю!

— Тогда вам будет легко подождать до утра.

Анна смотрела прямо ему в глаза. Бекетов взгляда не отвёл.

— Вы получили право записывать, а не запрещать!

Анна посмотрела на коробочку с В-1, Бекетов проследил её взгляд. Небесное железо лежало внутри тёмным тяжёлым кусочком, и каждая лишняя доля действительно уменьшала число будущих попыток. Он выругался себе под нос.

— Это отвратительный способ выигрывать спор!

Анна ответила улыбаясь.

— Другого вы мне не оставили.

Александр Павлович ещё раз посмотрел на коробочку, затем на Анну и неожиданно для самого себя решил, что спор окончен.

— Будь по-вашему. Возможно, вы и правы. Сон, выходит, тоже часть рецепта.

Сорок восьмую поставили утром. Бекетов выспался, сам трижды проверил гири, поднял В-1 до трёх долей и получил обычную рыхлую сердцевину, которая развалилась от первого же удара. После этого он три дня почти не разговаривал, Анна тоже не напоминала о споре.

Город жил своей жизнью. На улицах говорили о возобновившейся войне, потом пришли известия из-под Дрездена, тяжёлые и спутанные, а вслед за ними — другие, из-под Кульма. В Корпусе читали газеты вслух, воспитанники спорили о потерях, о Вандаме, о гвардии, о генералах, имена которых за неделю становились известнее половины министров.

Колокола звонили долго. Бекетов однажды поднялся наверх за бумагой и остановился во дворе. Над крышами плыл тяжёлый колокольный гул, уверенный, размеренный, и Александр Павлович слушал его с раздражением, которое сам находил глупым.

Весь Петербург в эти дни знал, по какому поводу должен звенеть металл, один только его металл отказывался соблюдать порядок. Он спустился обратно.

Анна стояла над таблицей.

— Нашли что-нибудь?

— Пока только то, что погода невиновна.

Бекетов приблизился, она провела пальцем по строкам сороковой и последующих плавок.

— Есть одна неприятность, мы считаем одинаковым то, что не проверяли.

Анна нахмурилась и посмотрела на него, ожидая пояснения.

— Что именно?

— Сырьё, — ответил Бекетов, не отрываясь от записей. Анна чуть наклонила голову, протянула руку и коснулась плеча Александра Павловича, тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, посмотрел на девушку и пояснил.

— Анна Сергеевна, сырьё. По ведомостям содержимое мешка считается одним и тем же материалом. Мы и сами считали его таким, а ведь ни разу этого не проверили.

Бекетов резко повернулся к мешкам у стены и начал быстро перечислять.

— Уральский кварц, шлих, шлаки. Всё приходило большими партиями, по заводам и общему происхождению, без привязки к отдельной промывке или месту добычи. Мы брали совком из одного мешка сегодня, из того же мешка через неделю и считали, что повторяем опыт!

Анна потянулась к журналу, перелистнула несколько страниц, вернулась назад.

— Сороковая, сорок первая, сорок вторая… Здесь один и тот же номер мешка, и поставка одна.

— Именно!

— Вы хотите сказать, что одинаковая надпись ещё не означает одинакового содержимого?

Александр Павлович торжествующе заявил.

— Я хочу сказать, что содержимое может быть неодинаковым! И если так, мы всё это время повторяли пропорции, время, жар, В-1 — всё, кроме самого сырья.

Анна, не задумываясь, ответила, но уже явно понимала, к чему клонит Бекетов.

— Этого мы не записывали.

— Вот именно!

Бекетов подошёл к стене, развязал горловину почти пустого мешка и запустил руку внутрь. На ладони осталась тяжёлая сероватая смесь с чёрными крупинками, он потёр её пальцами.

— Сверху мешка месяц назад могла лежать одна фракция. На дне оседали более тяжёлые частицы. При перевозке груз трясло неделями. Мешок мок, сох, его ставили набок, снова поднимали. Всё это мы называли одним словом — «шлих»!

Анна подошла ближе.

— Вы думаете, дело в слое?

— Я думаю, мы слишком долго называли веществом мешок.

Он высыпал шлих обратно.

— А мешок, Анна Сергеевна, наука скверная.

— Зато ведомости любит.

Бекетов посмотрел на неё укоризненно.

— Вот теперь вы говорите как Кавелин.

— Это, видимо, заразно.

Бекетов вернулся к таблице. Пока перед ним была всего лишь догадка, причём из тех, за которые ещё вчера он сам бы высмеял другого исследователя. Но впервые после сороковой плавки искать требовалось не только в температуре, пропорциях и последовательности действий.

След уходил дальше: к промывке, к руде, к людям, которые ссыпали её в мешки, к дороге, по которой эти мешки пришли в Петербург.

Александр Павлович посмотрел на Анну.

— Боюсь, Анна Сергеевна, в скором времени подвал нам станет слишком тесен.

Петербург, Горный корпус. 4 сентября 1813 года

Обручев приехал около двух часов пополудни. В подвале как раз разбирали остатки уральской партии: на столе стояли чашки со шлихом, рядом лежали раскрытые мешки, Анна сверяла пометки в журнале, Бекетов отделял одну пробу от другой, а Кавелин у дальнего края стола просматривал принесённую утром расходную ведомость.

Иван Платонович остановился у двери, поздоровался и, прежде чем пройти к столу, оглядел помещение.

— Александр Павлович, до меня дошли удивительные сведения о ваших успехах!

Бекетов продолжал пересыпать шлих из чашки на лист бумаги.

— Если из департамента, Иван Платонович, то сведения, вероятно, прежде прошли через три канцелярии и успели состариться.

— Напротив. Эти пришли совсем иной дорогой, потому и сохранили свежесть.

Кавелин поднял глаза от ведомости. Обручев подошёл к столу.

— Говорят, вы теперь достаёте из печи уже вовсе не металл, а стекло. Причём стекло с характером: ударишь по нему, а оно ещё и отвечает.

Бекетов перестал пересыпать шлих. Кавелин ответил первым:

— Молодые воспитанники Горного корпуса, Иван Платонович, обладают редким даром. Чего сами не увидят, то услышат от приятеля, а чего не услышат, то к вечеру исправят собственным воображением.

Обручев перевёл взгляд на него и слегка развёл руками.

— Пётр Алексеевич, я с вами совершенно согласен. Если верить всему, что рассказывают воспитанники, в подвалах Корпуса давно следовало бы искать алхимиков, французских шпионов и по меньшей мере один вход в преисподнюю.

Бекетов невольно усмехнулся.

— Однако название получилось славное, — продолжил Иван Платонович. — «Поющее стекло». А на днях я услышал уже другое. Кто-то из ваших молодых людей, видно, решил, что открытию без имени существовать неприлично.

Он повернулся к Бекетову.

— «Стекло Бекетова».

Александр Павлович поднял голову так быстро, что Кавелин сразу это заметил.

— Как вы сказали?

Обручев улыбнулся.

— «Стекло Бекетова». Именно так, не знаю, кто первый придумал, но название уже ходит.

Бекетов опустил глаза к шлиху, но улыбку спрятать уже не успел. Кавелин это заметил и ничего не сказал. Он почувствовал короткий укол досады. Вот, значит, что задело Александра Павловича. Собственное имя рядом с результатом, которого он добивался уже почти девять месяцев. Пётр Алексеевич решил вернуться к этому позже.