Секунды уходили, Бекетов ждал. Свечения не появилось. Александр Павлович насвистывать перестал, и взял молоток.

Удар пришёлся по центру сердцевины так же, как шестнадцать дней назад. Корка треснула с сухим хрустом и осыпалась по краям. Под ней на мгновение показалась тёмная сердцевина, плотная, правильная, почти такая же, как в сороковой.

Бекетов облегчённо выдохнул и в этот же миг, в такт его выдоха сердцевина осела. Он коснулся её щипцами, и металл рассыпался крупной чёрной крошкой, никакого звона и задержки. Обычный треск остывающей массы, короткий скрежет щипцов по железной подставке и дыхание Анны за плечом.

Бекетов ещё раз пошевелил крошку, хотя уже понимал бессмысленность движения.

— Записывайте, — хрипло сказал Бекетов. В затылке снова толкнулась боль; он поморщился и опустился на ближайший стул.

Анна придвинула журнал и взяла перо. Бекетов начал диктовать:

— Сорок первая. Состав и порядок внесения по записи сороковой. Жар выдержан в установленном режиме. Стекловидная корка образовалась полностью. Свечение отсутствовало. После первого удара сердцевина потеряла целость и разрушилась при касании.

Сороковую воспроизвести не удалось. И теперь впервые пришлось допустить то, о чём Бекетов всю неделю запрещал себе думать: один удачный опыт ещё ничего не доказывает. Причиной могли оказаться ошибка весов, случайная примесь, неверно замеченная температура. После тридцати девяти неудач слишком легко принять желаемое за закономерность.

Анна закончила строку и присыпала чернила песком.

— Александр Павлович.

Он, не отрываясь смотрел на тигель.

— Я слышу.

— Вы сейчас спорите не с сорок первой.

Бекетов повернул голову.

— Простите?

— С сороковой.

Анна раскрыла журнал несколькими страницами раньше и положила палец возле даты.

— Сердцевина выдержала три удара, звук слышали оба. На бойке молота осталась забоина. Поэтому сорок первая ничего не отменяет.

— Какая замечательная уверенность!

— Это не уверенность, а запись. И молот в подтверждение, если вам одной записи мало.

Он посмотрел на её спокойное лицо, затем снова на чёрную крошку.

— Значит, запись врёт в другом месте.

— Запись не врёт, Александр Павлович, она содержит только то, что мы сочли нужным записать.

Бекетов снова посмотрел на чёрную крошку.

— Значит, мы повторили не всё.

Александр Павлович взял журнал, прошёл к столу Анны и сел на её место. Открыл сороковую плавку, затем предыдущую, потом ещё одну. Читал уже не состав и не время, а искал между строками то, чему прежде вообще не придавал значения.

Анна Сергеевна некоторое время стояла рядом, потом молча вернулась к весам. Разговаривать с Александром Павловичем теперь было бесполезно.

Петербург, Горный корпус. Конец августа 1813 года

Сорок вторая плавка дала им пятьдесят четыре секунды надежды. Звон пришёл после удара, короткий, заметно слабее прежнего, однако с той самой задержкой, от которой у Бекетова перехватило дыхание. Сердцевина сохранила форму, и Анна вслух отсчитывала время, пока на пятьдесят четвёртой секунде по поверхности не прошла тонкая трещина.

Через мгновение металл распался надвое, ещё через несколько секунд обе половины начали крошиться под щипцами.

Сорок третья не дала и этого.

В сорок четвёртой Бекетов поднял жар, решив, что сороковая могла пройти ближе к верхнему пределу, чем он тогда заметил. Получил жидкую стекловидную массу без плотной сердцевины. Для сорок пятой температуру снизил, выдержал тигель дольше и добился прекрасной ровной корки, под которой лежало совершенно бесполезное зернистое железо. Сорок шестая и сорок седьмая тоже ничего не дали.

После очередной плавки Бекетов объявил, что провалами такие результаты больше считать не намерен. Однажды он яростно стукнул кулаком по столу, отбросил журнал в сторону и воскликнул:

— Это не неудачи, сударыня! Это ответы! Просто мы с вами задаём неверные вопросы!

Он ещё несколько секунд стоял над столом, тяжело дыша, затем поднял журнал, который сам же только что отбросил, и снова раскрыл его на сороковой плавке.

Анна ничего не сказала. За последние недели она научилась различать минуты, когда Александру Павловичу требовался собеседник, и минуты, когда любое сочувствие он принял бы за помеху. Сейчас она просто подвинула ближе чернильницу.

Бекетов был ей за это благодарен. Раньше ему хватало печи, сырья и возможности работать без чужих советов. Теперь он всё чаще ловил себя на том, что после очередного провала ждёт короткого замечания Анны или её вопроса, иногда неприятного именно потому, что задан он был вовремя. Она не утешала его и не уверяла, что следующий опыт непременно удастся, она заставляла снова смотреть в запись.

К концу августа большой лист, который Анна приколола к доске возле своего стола, уже не помещал всех граф. Она начала с состава и времени нагрева, затем добавила номера мешков, час начала плавки, состояние угля, положение заслонки, цвет жара. Через неделю возле этих сведений появились погода и отметка корпусного барометра.

Бекетов обнаружил последнее после сорок седьмой.

— Давление воздуха?

Анна продолжала проводить линейкой новую черту.

— Оно самое.

— Вы решили, что тигель интересуется погодой?

— Я решила, что мы сами пока не знаем, чем он интересуется.

— Возможно, нужно вписать и расположение планет?

Анна посмотрела на него и ответила серьёзно.

— Если это будет необходимо, для получения такого же образца, как в сороковой, впишу.

Тон Левшиной отбил всякое желание к очередному саркастическому ответу, он наклонился к листу и примирительно сказал:

— Здесь ещё влажность.

Анна подняла на него глаза.

— Да, как и до этого, сырьё всегда лежит в подвале.

Бекетов пояснил, не отрываясь от листа.

— Именно поэтому влажность могла стать привычной частью опыта, которую никто не замечает и не учитывает! Ни вы, ни я.

На нижнем поле листа шли короткие отметки, значения которых он не понимал.

— А это что?

Анна чуть сдвинула бумагу ладонью.

— Мои пометки.

— Я вижу, что не французская поэзия. О чём они?

— О вас.

Бекетов выпрямился.

— Простите?

Она наконец отложила линейку.

— Сколько вы спали перед плавкой. Завтракали ли, жаловались ли на голову, сколько времени качали. У сороковой я этого не записывала, поэтому сравнение пока неполное.

— Вы решили проверить, не являюсь ли я тайной примесью?

— Это пока единственная примесь, которая меняется ежедневно.

Он посмотрел на неё с искренним возмущением.

— Я требую убрать эту графу.

— Тогда придётся просить Петра Алексеевича.

— Вы пользуетесь тем, что я с ним теперь стараюсь не спорить.

— Я пользуюсь тем, что он разрешил мне вести записи.

Бекетов отошёл к печи.

С конца июля правила изменились, и перемена ощущалась не только в книге посетителей у двери. Кавелин больше не полагался на случай.

В один из дней Бекетов заметил, что у служебного входа появился человек с медным бачком и вывеской сбитенщика. Торговал тот исправно, сбитень, по словам Анны, варил хороший, да и покупателей у него тоже хватало. Только прежде на этом месте никто не торговал.

Бекетов однажды спросил Кавелина прямо, имеет ли новый сосед отношение к истории с кадетами. Кавелин посмотрел в окно, где действительно виднелась шапка сбитенщика, и заметил:

— Александр Павлович, считайте, что теперь кто-то смотрит на улицу, пока вы смотрите в тигель. Для вашей работы этого достаточно.

Бекетов счёл ответ чиновничьим издевательством. Теперь сбитенщик стоял под мелким августовским дождём, укрыв бачок промасленной тканью, к нему подошёл извозчик, получил кружку и долго пил, грея руки.

Бекетов посмотрел на него через зарешёченное окно, затем вернулся к столу.