Прежде взгляд Анны Сергеевны всегда был рабочим: внимательным, цепким, привыкшим задерживаться на мелочах, которые другие пропускали. Она смотрела на чертёж, на тигель, и на самого Бекетова с одинаковой сосредоточенностью, и за этой сосредоточенностью редко проступало что-нибудь ещё. Сегодня было иначе.

В зелёных глазах стояла радость, и вместе с ней жило беспокойство, которое Анна, похоже, даже не пыталась до конца спрятать.

Анна была высокой, почти одного с ним роста, стройной, с прямой спиной и мягкой женственной фигурой, которую простое тёмное платье скорее подчёркивало своей строгостью, чем скрывало. Густые тёмные волосы вились от природы; собрать их гладко, вероятно, никогда не удавалось, и несколько коротких завитков уже выбились у висков, хотя утро только начиналось. Черты лица были правильными, приятными, без холодной безупречности, которая заставляет любоваться человеком издали. Узкий подбородок, высокий лоб, чуть приподнятые наружные уголки глаз придавали ей выражение постоянного внимания, словно она всё время видела на одну подробность больше собеседника.

Левый глаз отличался от правого едва заметно: возле зрачка в зелёной радужке лежало маленькое янтарное пятнышко. Бекетов когда-то заметил его случайно, когда они вдвоём склонились над чертежом, и с тех пор иногда ловил себя на том, что ищет его взглядом.

Сегодня янтарное пятнышко снова было на месте. Анна тоже сидела за своим столом, и это почему-то окончательно убедило Бекетова, что он вернулся.

Она первой нарушила молчание:

— Доброе утро, Александр Павлович. Начнём сразу или вы сперва осмотритесь?

Только теперь Бекетов сообразил, что смотрит на неё уже несколько секунд и ничего не говорит. Он кашлянул, отвернулся и направился к печи, негромко насвистывая себе под нос.

Вот здесь всё было понятно.

Он провёл ладонью по холодной рукояти заслонки, заглянул в топку, проверил меха. После лазарета хотелось ощутить жар на лице, услышать тяжёлое дыхание печи, почувствовать под рукой сопротивление рычага. Даже угольная пыль на языке сейчас казалась частью нормальной жизни.

Вопрос Анны он поэтому счёл риторическим.

— Анна Сергеевна, вы, конечно же, приготовили всё, что я записал вчера? — спросил он, не оборачиваясь.

— Конечно. Всё в точности, как вы указали. Сорок первая приготовлена с вечера.

Бекетову сегодня ничто не могло испортить настроение. Даже необходимость возвращаться к уже развешенному составу, работать под присмотром Анны и отказаться от новых комбинаций, догадок и внезапных улучшений казалась вполне терпимой.

Сначала следовало повторить сороковую, точно, по всем записям из журнала и всему тому, что он восстанавливал из памяти и фиксировал.

— Александр Павлович, с вами всё в порядке, вы…

— Вас что-то смущает? — перебил её Бекетов. — Со мной всё просто замечательно!

— Хорошо, коли это так, просто после вашего разговора с Петром Алексеевичем…

Бекетов вновь её перебил, но на этот раз уже не улыбался.

— Анна Сергеевна, я помню разговор с Петром Алексеевичем. И собственную глупость тоже помню. Второй раз напоминать не требуется.

Анна опустила взгляд к весам.

— Я сверила веса дважды. Всё необходимое готово. Приступаем к сорок первой?

Молодой металлург переключился на работу моментально, словно и не было минутой раньше вопроса, который заставлял его испытывать неподдельный стыд и злость на себя.

— Всё подготовили, говорите? Сейчас посмотрим, действительно ли у нас всё то же, что и при сороковой.

Он посмотрел на стол, на нём возле весов лежали четыре бумажных свёртка, чугунная крупка, железистый кварц из уральской партии, поташ и толчёный уголь. В отдельной маленькой коробочке хранился новый образец В-1, который Кавелин получил через Академию несколькими днями раньше.

По академической описи он происходил из той же массы и проходил под прежней меткой. Две доли из первой посылки лежали отдельно, под печатью Кавелина: Пётр Алексеевич велел сохранить их для проверки и к новым плавкам пока не выдавать.

Анна подошла, положила на стол перед Бекетовым журнал и открыла нужную страницу. Запись сороковой плавки занимала чуть больше половины листа.

Бекетов прочёл её медленно, хотя знал наизусть каждую строку. Однако одно дело помнить числа и совсем другое — стоять перед печью, чувствуя жар на лице, и снова идти по тому же пути.

Он отодвинул журнал и взял первый свёрток. Развязал нитку, высыпал чугунную крупку на чашку весов, дождался, пока коромысло успокоится. Анна уже проверяла вес дважды, однако Александр Павлович всё равно переставил гирьку, снял её, поставил снова и только после этого пересыпал крупку в тигель.

Следом пошёл кварц. Потом поташ, сухой, едкий, оставивший белёсую пыль на пальцах. Толчёный уголь лёг сверху тонким чёрным слоем. После каждой закладки Бекетов поглядывал в журнал. Анна стояла рядом и ничего не подсказывала. Только после того, как он протянул руку к маленькой коробочке, подвинула её ближе.

Бекетов открыл крышку.

— Две доли?

— Две, — подтвердила Анна. — Как в сороковой.

Пока печь набирала жар, Бекетов в последний раз сверил состав сороковой с журналом. Когда уголь в топке дошёл до нужного цвета, он вернулся к весам. Отвесил В-1 отдельно. Несколько мгновений смотрел на тёмный кусочек в чашке весов, затем осторожно перенёс его в тигель последним, точно по записи. Здесь особенно хотелось что-нибудь изменить: растолочь мельче, положить раньше, дать больше жара с самого начала. Хотелось уже потому, что сороковая состоялась, а значит руки требовали не повторять, а улучшать.

Александр Павлович усмехнулся собственному нетерпению.

— Вот уж нет. Сегодня вы получите всё в точности, как тогда.

— Вы с кем разговариваете? — поинтересовалась Анна.

— С металлом.

— И что он отвечает?

— Пока пользуется своим обычным преимуществом.

— Каким?

Бекетов надел толстые рукавицы и взял тигель клещами.

— Молчит.

Анна отошла от печи, освобождая проход.

Бекетов открыл заслонку. Жар сразу ударил в лицо, высушил губы, заставил прищуриться. В глубине топки уголь светился густым оранжевым цветом, по краям уже переходившим в жёлтый. Александр Павлович подался вперёд, осторожно завёл тигель внутрь и поставил его на приготовленное место.

Только когда железная заслонка снова закрыла огонь, Бекетов выдохнул и взялся за меха. Сорок первая началась.

Первые минуты Бекетов занимался только огнём. Слушал тягу, следил за цветом жара в отверстии, прибавлял воздух короткими движениями и машинально отмечал, насколько свободно идёт рычаг. После вынужденного безделья тело вспоминало работу быстрее головы. Плечо нашло привычный размах, ладонь уверенно держала рукоять, глаза снова научились смотреть сквозь яркость, различая в ней оттенки.

До сороковой плавки он считал терпение свойством металла. Сейчас же выяснилось, что человеку оно тоже иногда требуется, хотя в практической металлургии применяется редко и с сомнительным результатом.

Жар дошёл до нужного цвета. Бекетов прикрыл подачу воздуха, выждал, затем снова пустил меха.

— Сколько?

Анна перевела взгляд на часы.

— Ещё семь минут.

— Вы уверены?

— Нет, я решила назвать первое число, которое пришло в голову. Уверена, Александр Павлович.

Он улыбнулся и вновь начал насвистывать мелодию, стараясь встроить её в гул печи.

Когда время вышло, тигель вынули вдвоём. Бекетов держал клещи, Анна подстраховывала подставку. Металл внутри тяжело светился, поверхность дрожала от остаточного движения, затем начала затягиваться тонкой коркой. Александр Павлович наклонился над тиглем и следил, как темнеет поверхность металла.

В сороковой под стекловидной плёнкой проступило тусклое свечение, которое они тогда сперва приняли за отражение огня. Оно держалось слишком долго, менялось отдельно от печи и словно проходило изнутри сквозь саму массу. Теперь поверхность темнела обычным порядком.