Ехали долго и неправильно. Пётр Алексеевич, тридцать лет знавший этот город, первые десять минут вёл в уме маршрут, потом карета свернула туда, куда сворачивать не имело смысла, и он бросил это занятие. Петляли не от него — петляли для порядка, тем же манером, каким он сам шифровал уральскую переписку. Узнавать в чужой работе собственные приёмы было поучительно и неприятно. Карета остановилась.

Дом был неприметный до совершенства: два этажа, жёлтая штукатурка, чистые окна с белыми рамами. В таком доме положено жить вдове чиновника средней руки и сдавать комнаты внаём. Ни вывески, ни будки, ни часового — только дверь открылась раньше, чем к ней прикоснулись, и швейцар, если этого человека с военной спиной можно было назвать швейцаром, посторонился молча, не спрашивая имён.

Внутри пахло воском и ещё чем-то неуловимо казённым — запахом присутственного места, который не выветривается никакой геранью. Они поднялись по лестнице на второй этаж и прошли по коридору, где ковровая дорожка почти полностью глушила шаги. В департаменте Кавелина дорожек не было, и каждый посетитель был слышен от самой лестницы. Здесь тишину устроили намеренно. Старший отворил дверь в конце коридора и остался снаружи.

Комната была невелика и обставлена дорого, но без всякой показности: стол, покрытый зелёным сукном, два стула, наглухо задёрнутые портьеры, хотя вечер за ними стоял ещё светлый. На стене висел портрет Государя — единственное украшение.

Александр с портрета смотрел чуть поверх присутствующих. Кавелин задержал на нём взгляд, и на мгновение ему стало спокойнее. И тут же одёрнул себя: портрет висел не для него.

За столом сидел человек лет сорока пяти. Узкое бритое лицо, жёсткие скулы, светлые холодные глаза. Одет он был просто, без щегольства, но вещи сидели безукоризненно: светлый летний сюртук, чистый воротник, белые манжеты. Из украшений — малый знак службы и перстень с печаткой.

— Пётр Алексеевич. Благодарю, что не заставили себя упрашивать. — Голос под стать глазам: негромкий, но твёрдый и без единой лишней интонации. — Рунов, Глеб Сергеевич. Статский советник, чиновник по особым поручениям при министре полиции. Прошу.

Кавелин поклонился точно по чину — статскому советнику от коллежского, один класс разницы, вежливость без подобострастия — и сел. Стул, отметил он, стоял удобно: лицом к последнему свету из-за портьер. Его лицо здесь собирались читать, что ж, читать Пётр Алексеевич умел с обеих сторон стола.

— Не стану извиняться за способ приглашения, — продолжил Рунов. — Вы человек служилый и понимаете: некоторые беседы не должны начинаться в приёмных, где ведётся книга посетителей.

— Понимаю, Глеб Сергеевич. Замечу только, что ваше приглашение у Исаакиевского моста тоже прошло не без свидетелей.

— Два моих чиновника и ваш кучер, — спокойно уточнил Рунов. — Последний завтра к полудню расскажет половине Васильевского острова, что барина увезли в карете без герба. Неизбежная плата за удобство. В приёмной свидетелей оказалось бы куда больше.

Он помолчал несколько секунд, затем продолжил всё тем же спокойным голосом:

— Прежде чем перейти к делу, Пётр Алексеевич, позвольте избавить нас обоих от обычной в таких беседах разминки, сберегу ваше время: известно следующее. Кавелин Пётр Алексеевич, сорока двух лет, коллежский советник, чиновник по особым поручениям Департамента горных и соляных дел. Из дворян; отец служил по придворному ведомству, скончался в восемьсот четвёртом. Воспитывались при дворе, среди людей покойной императрицы Екатерины Алексеевны. С великим князем Александром Павловичем были знакомы ещё до его восшествия на престол. Служите двадцать первый год. Дважды отклоняли представление к ордену — под предлогами, которые сами же и подготовили, причём безупречно. Прошения о наградах не подавали ни разу. Домов не строите, в карты не играете, в свете не бываете сверх должного, долгов не имеете — последнее, замечу, среди чиновников вашего класса встречается реже честности. Три года состояли при миссиях за границей, о чём в формуляре сказано скупо. Аттестован начальством как чиновник отличных способностей и совершенной надёжности. При дворе о вас говорят…

Рунов на мгновение остановился, подбирая слово с видимой добросовестностью.

— При дворе о вас не говорят вовсе, Пётр Алексеевич. За двадцать лет службы вблизи престола — достижение. Это тяжёлая работа, и я, как человек того же ремесла, ценю её по достоинству.

Кавелин слушал, не перебивая. Ощущение было неприятное: словно посторонний человек без спроса открыл его письменный стол и теперь спокойно перебирал содержимое ящиков, зачитывая вслух каждую найденную бумагу.

Почти всё перечисленное Рунов мог собрать без особого искусства: формуляр, ведомственные справки, несколько разговоров с людьми, умеющими помнить чужие дела.

Даже знакомство с Александром само по себе тайной не являлось. Вопрос заключался в другом: насколько хорошо Рунов понимал, чем это знакомство стало после восшествия Государя на престол. Пока ответа он не дал.

— У вас хорошие писаря, Глеб Сергеевич, — сказал Кавелин.

— У меня хорошая память. Писарям такое не доверяют. Теперь к делу.

Он положил ладонь на тонкую папку, лежавшую на зелёном сукне.

— Пять дней назад, в ночь с пятницы на субботу, в трактире у Тучкова моста задержаны трое воспитанников Горного кадетского корпуса. Были пьяны, шумели, на замечания отвечали бранью. История стоила бы трёх строк в рапорте и хорошего отеческого внушения, если бы при разбирательстве господа воспитанники не пожелали объяснить, о чём именно спорили.

Рунов раскрыл папку, достал верхний лист и прочёл без выражения, словно перед ним лежала обычная полицейская ведомость:

— «…показали, что спорили о слышанном ими в Корпусе звоне, каковой звон один из них именовал поющим стеклом; что звон сей является после удара; что в подвале Корпуса безумец Бекетов денно и нощно жжёт казённый уголь и плавит неведомо что; что опыты сии производятся за казённый счёт, но воспитанникам о них говорить запрещено, из чего, по их разумению, выходит дело секретное…»

Он опустил лист.

— Дежурный чиновник моей канцелярии просматривал утренние сводки по частям и задержался на словах о казённых опытах, о которых говорить запрещено. У него хороший глаз на подобные сочетания. Я навёл справки по открытым ведомостям и обнаружил, что опытные работы в подвале Горного корпуса действительно проходят по вашему департаменту и состоят под вашим наблюдением.

Рунов положил лист на папку и посмотрел на Кавелина. Продолжения не последовало, Пётр Алексеевич молчал и ждал.

Звон появляется после удара. Вот эта подробность была хуже всего остального.

Имя Бекетова ничего не значило. Александр Павлович давно в Корпусе имел репутацию, которую невозможно получить чином или учёной степенью. Воспитанники знали человека, способного посреди разговора уйти к печи, спорить с остывающим металлом и ругаться на неудачную плавку с серьёзностью, словно металл мог устыдиться и исправиться. «Безумец Бекетов» звучало привычно. Но запаздывающий звон никто придумать не мог.

Кавелин почувствовал, как его начинает захлёстывать злость.

Восемь дней он разбирал нападение на Бекетова, перебирал людей, маршруты, возможности, искал одну чужую руку возле дела. И всё это время по Горному корпусу уже ходили разговоры о том, что происходило у них под самым носом, а он ничего об этом не знал.

Особенно неприятно было узнать это здесь, в комнате Особенной канцелярии. Злость требовала немедленно вернуться в Корпус и выяснить, кто говорил, кому говорил и почему Кавелин узнаёт о происходящем последним.

— Господа воспитанники обладают завидным воображением, — сказал он наконец. — В их возрасте это свойство ещё считается достоинством. В Горном корпусе достаточно закрыть дверь и сказать, что вход воспрещён, чтобы к вечеру за ней обнаружили государственную тайну, а к утру непременно добавили французского шпиона.