Больной, лишённый печи, потребовал бумаги и чернил и принялся исписывать лист за листом расчётами будущих плавок; лекарь посмотрел на это занятие, махнул рукой и сказал Анне Сергеевне, что от письма голова, по крайней мере, не лопнет, а от запрета — непременно.

Анна Сергеевна вела лабораторию, точнее привела в порядок то, до чего у одержимого металлом человека семь месяцев не доходили руки: пересчитала запасы, сверила ведомости, переписала набело журнал. Кавелин, заглянув в среду в подвал, застал на столах порядок почти оскорбительный — у настоящего исследователя, по глубокому убеждению Бекетова, стол обязан выглядеть как поле после сражения.

Всю неделю время Петра Алексеевича было разделено почти по часам. Днём его забирал департамент: доклады Гурину, ведомости, уральская переписка, где самые важные сведения по обыкновению прятались среди строк, способных усыпить даже человека с безупречной служебной выправкой.

Вечером — Горный корпус, лазарет, полчаса разговора с Бекетовым, который с каждым днём злился всё здоровее. К нападению они больше не возвращались: ниточка оборвалась в хозяйственном проезде, и Кавелин с холодной трезвостью признавал, что искать вора ему нечем и некем.

Лаборатория оставалась за ними: две доли первой пробы В-1 лежали под замком, ещё четверть золотника Кавелин сумел получить через Академию. Хуже было другое: нападавший заранее знал, что именно несёт Бекетов и когда образец окажется вне Корпуса. Откуда пришло это знание и сколько людей им владело, Пётр Алексеевич пока не представлял.

Написать обо всём Государю Пётр Алексеевич решил ещё в лазарете, в первый вечер. За следующую неделю четырежды начинал донесение и всякий раз откладывал перо.

Открытым текстом писать было нельзя. Личный сургуч и надпись «в собственные руки» хорошо действовали на почтового чиновника и значительно хуже на человека, которому поручено вскрывать чужие пакеты. Кавелин слишком долго служил при заграничных миссиях, чтобы путать целую печать с тайной.

Можно было пустить донесение цифирью. В Министерстве иностранных дел для таких вещей существовали люди, ключи и ремесло, отточенное войной не хуже артиллерийского. Но тогда содержание письма пришлось бы отдать в руки тех, кого Государь в дело не посвящал. В их служебной верности Кавелин не сомневался. Но ради шифровки пришлось бы посвятить в содержание письма ещё нескольких человек. Оставался условный слог.

Он уже мысленно составлял такой текст. «Сороковая проба дала первый положительный результат. Единственный полученный образец утрачен вследствие постороннего вмешательства. Исполнитель получил повреждение, опасности жизни нет. Остаток исходной добавки сохранён. Работы могут быть продолжены».

Человек, случайно получивший такое письмо, понял бы немного, Государь понял бы больше. Пётр Алексеевич каждый раз, доходя до этой строки, откладывал перо. Дело было уже не в способе написать, а в том, стоит ли писать сейчас.

Если сороковая окажется случайностью, Государю через пол-Европы уйдёт донесение о первом успехе, которого в действительности не существовало. Если результат повторится, через месяц Кавелин сможет отправить совсем другое письмо: не об утраченном образце, а о явлении, подтверждённом дважды.

Но нападение выводило случившееся за пределы металлургии. Кто-то узнал о работе достаточно, чтобы перехватить образец, а значит, под угрозой оказалось уже само Государево поручение.

Александр оставался в Силезии, где перемирие уже подходило к концу. Пётр Алексеевич никак не мог убедить себя, что разбитая голова одного металлурга требует Государева внимания именно сейчас.

Была и ещё одна причина, которую Кавелин признавал особенно неохотно: он больше не умел заранее угадывать Александра.

Несколько лет назад Пётр Алексеевич мог бы почти дословно представить его ответ. Теперь одно и то же известие могло вызвать совсем разные решения, и предугадать, какое из них Государь примет, Кавелин уже не брался.

Пока Бекетов выздоравливал, лаборатория оставалась под контролем, а через несколько дней должна была начаться сорок первая плавка. Пётр Алексеевич решил ждать и тревожить Государя лишь тогда, когда собственных полномочий перестанет хватать. В среду вечером, на восьмой день после нападения, положение изменилось.

Фёдор подал пролётку к департаменту в седьмом часу.

— К Горному, Пётр Алексеевич? — спросил он, когда Кавелин сел. — К больному нашему?

— К больному, Федя. Не гони, мне подумать нужно.

— Это можно, — с готовностью согласился Фёдор и тронул. — Думайте, барин. Лошадь у меня к вашим раздумьям привычная.

Вечер стоял тёплый и ясный. Нева лежала между гранитных берегов гладкая, зеленовато-серая, с воды тянуло свежестью, и после дневной духоты департамента дышалось легко.

Фёдор правил к Исаакиевскому наплавному мосту. У спуска к плашкоутам движение стало теснее. Впереди гружёная телега тяжело переваливалась через стык настила, навстречу тянулся пустой экипаж. Фёдор придержал лошадь, пропуская его, и пролётка пошла почти шагом. Кавелин смотрел на Неву, когда заметил двух мужчин у края спуска.

Один, широкоплечий, лет сорока с лишним, был одет в тёмный сюртук хорошего сукна без единой приметной детали. Второй, моложе и худее, стоял поодаль и следил не за пролёткой, а за набережной, экипажами и людьми у мостового спуска.

Когда они поравнялись, старший шагнул к проезду и поднял руку.

— Пётр Алексеевич Кавелин?

Фёдор придержал лошадь ещё сильнее, но совсем не остановил. Незнакомец снял шляпу и коротко поклонился.

— Стоять, Пётр Алексеевич? — негромко спросил Фёдор.

Кавелин перевёл взгляд на второго мужчину у парапета, затем снова на того, что стоял у дороги.

— Стой, Федя.

Фёдор отвёл пролётку к краю и натянул вожжи. Лошадь остановилась и нетерпеливо мотнула головой. Мимо простучала направлявшаяся к мосту коляска.

Старший подошёл ближе.

— Доброго вечера, Пётр Алексеевич. Прошу простить за такой способ обращения.

Он достал из внутреннего кармана сложенный втрое лист.

— Извольте ознакомиться.

Кавелин взял протянутый лист. Бумага была плотная, хорошей выделки; он повернул её к свету и заметил в толще листа фабричную филигрань и год выделки. Текст занимал несколько строк и был составлен с той экономией слов, которой канцелярии обычно достигают только тогда, когда за каждым словом стоит достаточно власти: господину коллежскому советнику Кавелину предлагалось прибыть для беседы по делу, ему известному.

Внизу стояла подпись — уверенный, размашистый росчерк. Сложенный лист был запечатан красным сургучом. Оттиск треснул, когда Кавелин разворачивал бумагу, но герб сохранился почти целиком. Под подписью значилось: Особенная Канцелярия Министра полиции.

Пётр Алексеевич задержал взгляд на строке. Об Особенной канцелярии в департаментах говорили редко и вполголоса; чем меньше человек знал наверняка, тем охотнее пересказывал слухи. Одни уверяли, что там читают чужую переписку прежде адресатов, другие находили её людей едва ли не в каждом трактире и каждой передней. Кавелин чиновничьих небылиц не любил. Ему хватало достоверного: сюда сходились дела, которыми министр полиции предпочитал заниматься без лишних свидетелей.

— Я в вашем распоряжении, — сказал Кавелин, складывая лист. — Полагаю, мой кучер может ехать?

— Совершенно верно. Экипаж подан.

— Федя, — спокойно ответил Пётр Алексеевич. — Поезжай к Горному корпусу, передай Анне Сергеевне: нынче не буду, буду завтра, и езжай домой.

— А вас, барин, дожидаться? — Фёдор смотрел не на него, а на двоих штатских.

— Нет, я доберусь. — Кавелин посмотрел Фёдору в глаза и едва заметно покачал головой: только драки здесь недоставало. — Завтра утром приезжай, как обычно.

Фёдор не сразу тронул вожжи.

— Как скажете, Пётр Алексеевич.

Кавелин проводил пролётку глазами и, только когда она скрылась за поворотом, повернулся к старшему. Тот молча указал в сторону боковой улицы. Экипаж ждал за углом: карета тёмного лака, без герба, с окнами, забранными изнутри частой решёткой — деликатной, почти изящной работы, какую издали можно принять за украшение. Старший разместился напротив, младший — рядом с кучером.