— Вы построили целую теорию, — заметил Стенмарк, и в его голосе я впервые уловил нечто похожее на осторожность, — из домыслов.

— Может быть, — легко согласился Дон Педро. — А может, и нет. Впрочем, домыслы это или нет, у меня для вас вопрос поинтереснее. Вы только что попытались стрелять по кораблю с этим самым грузом. И что получилось? Половина вашей эскадры и половина моей одновременно лишились энергии, будто их выдернули из розетки чья-то заботливая, но крайне суровая рука. Это, замечу, ещё очень мягкий вариант. А теперь вопрос на миллион кредитов: что случится, когда кто-нибудь снова решит пальнуть в эту сторону? Мы с вами хотя бы сейчас можем дышать и вести переговоры. Где гарантия, что в следующий раз повезёт так же? А если нет — сколько миллиардов посторонних разумных отправятся к чертям вместе с нами через десять или двадцать лет, когда сегодняшняя глупость аукнется чем-то по-настоящему масштабным?

Пауза в эфире была настолько густой, что её, кажется, можно было бы разливать по стаканам.

— У вас, Империя, — Дон Педро произнёс это слово с интонацией, с какой упоминают крупного корпоративного должника, — есть что терять. Миры. Население. Города. Дети, которые унаследуют всё, что вы так старательно оберегаете. А у нас, — короткий смешок, скорее усталый, чем издевательский, — терять особо нечего. Мы всю жизнь ходим по краю. Помрём сами — наше личное дело. Но проверять, сколько народу заодно с нами отправится к предкам из-за вашего секретного груза, я не подписывался. Так что вот моё предложение, и оно ровно одно: расходимся краями. Не капитуляция — не надейтесь. Не перемирие — бумажки подписывать не будем. Просто обе стороны прекращают заниматься глупостями и разъезжаются, пока кто-то по-настоящему серьёзный не решил напомнить нам всем, кто в этой Вселенной старший брат.

Я слушал это с почти профессиональным восторгом делового человека, наблюдающего виртуозную сделку конкурента. Пиратская засада с треском провалилась, штурмовые силы уничтожены, база обнажена перед флотом — и при всём этом Дон Педро умудрился на голом гоноре превратить собственное поражение в акт исключительного гуманизма, переложив всю моральную ответственность за продолжение бойни на Империю. С точки зрения кризисного пиара — произведение искусства.

«Адмирала он здорово уделал», — подумал я с той смесью злорадства и сочувствия, что испытываешь, наблюдая, как конкурент по рынку эффектно проигрывает переговоры кому-то третьему.

Стенмарк молчал добрых десять секунд — на любом совете директоров это сочли бы катастрофически долгой паузой, но здесь, среди дрейфующего флота с полудохлыми реакторами, она выглядела почти уместной для сохранения остатков достоинства.

Затем он попросту не ответил Дон Педро вообще.

— Всем кораблям, — произнёс гросс-адмирал сухим тоном, обращаясь исключительно к собственной эскадре, — приготовиться к возвращению в пределы Империи. Собрать данные о повреждениях, обеспечить эвакуацию раненых, доложить о готовности к прыжку.

Ни слова о пиратах. Ни подтверждения, ни опровержения слов Дон Педро. Просто приказ, отданный с профессиональной невозмутимостью, с какой опытный переговорщик закрывает совещание, на котором только что проиграл, но не собирается доставлять оппоненту удовольствие услышать об этом вслух. Формально — никакого признания поражения. По факту — согласие с условиями Дон Педро, оформленное так, чтобы ни один протокол не зафиксировал ничего компрометирующего.

Пиратские корабли начали медленно отступать обратно в глубину астероидного пояса, растворяясь среди каменных глыб с той неспешной уверенностью, с какой переговорщик покидает зал заседаний, зная, что вернётся, просто в другой раз и на других условиях. Дон Педро больше не выходил на связь. Впрочем, у меня возникло стойкое ощущение, что мы с ним ещё не в последний раз слышим друг о друге.

Следующие двадцать минут прошли в почти медитативном молчании — том самом, что наступает после того, как биржевые торги внезапно останавливают, а трейдеры сидят, уставившись в мониторы. Я ждал, что Стенмарк выйдет на связь: операция закончена, контракт подлежит закрытию, а закрытие контракта неизбежно означает разговор о деньгах.

Стенмарк не выходил на связь.

Я вызвал его сам — вежливо, тем тоном, каким напоминают партнёру о просроченном платеже. Тишина. Повторил вызов настойчивее. Снова ничего, если не считать автоматического подтверждения о получении запроса, отправленного, судя по всему, кем-то из адъютантов, чья единственная задача заключалась в том, чтобы гросс-адмирал не пересекался с моей персоной чаще необходимого.

— Классическая тактика контрагента, который получил желаемое и теперь старательно делает вид, что телефон сломан, — заметил Джон.

— Узнаю почерк, — мрачно подтвердил я. — Пока работа не сделана — звонят каждые полчаса. Как только сделана — телефон внезапно перестаёт ловить сеть на территории всей Солнечной системы.

Я предпринял ещё три попытки, уже обдумывая формулировки будущей претензии по контракту, когда меня осенило — с той внезапностью, с какой опытного переговорщика вдруг осеняет мысль о единственном аргументе, который собеседник не сможет проигнорировать при всём желании.

— Феликс, — произнёс я в открытый канал максимально ровным, будничным тоном, — я бы на вашем месте всё-таки ответил. Андре, кажется, начал похныкивать.

Правды в этой фразе было ровно столько же, сколько в среднестатистическом пресс-релизе о рекордной прибыли компании, балансирующей на грани банкротства. Андре в этот момент мирно посапывал на руках у Ники, разве что один раз недовольно сморщил нос — возможно, от духоты, возможно, вообще без причины, как это свойственно всем младенцам вселенной вне зависимости от происхождения. Утверждать, что это было целенаправленное недовольство существа космического масштаба, я бы не рискнул. Но озвучить это в такой формулировке, с расчётом на эффект, — чистой воды дипломатический шантаж, ничем не уступающий приёмам самого Дон Педро.

Эффект последовал мгновенно.

— Капитан Сван, — раздался голос Стенмарка, лишённый на этот раз всякой аристократической томности, зато переполненный поспешностью, с какой отвечают на звонок из детского сада, — на связи.

Я мысленно сделал зарубку: похоже, я только что обнаружил самый эффективный дипломатический инструмент в известной части Ойкумены. Ни угроза силы, ни санкции, ни целые эскадры не добивались подобной оперативности отклика. Достаточно оказалось одного, пусть и гипотетического, детского похныкивания.

— Рад, что связь наконец восстановилась, — заметил я с доброжелательностью человека, только что убедившегося в собственной правоте относительно контрагента.

— У меня, — Стенмарк не удостоил замечание даже намёком на реакцию, — крайне ограниченное количество времени, капитан, поэтому предлагаю сразу перейти к делу. Операция завершена. Эскадра возвращается в пределы Империи. Обязательства по контракту полностью выполнены со стороны Империи.

— Приятно слышать. Полагаю, речь пойдёт о деталях исполнения?

— За участие в операции вашему кораблю и команде начислено денежное вознаграждение согласно пункту о компенсации участникам вспомогательных сил. Кроме того, набранных вами очков лояльности, с учётом бонуса за фактическое участие в боевых действиях сверх заявленных условий, достаточно для присвоения официального уровня допуска к структурам Старших Рас. Не только Содружества, как я предлагал изначально. Теперь перед вами открыты Империя, Содружество, Священная Теократия и Союз Независимых Кланов — выбирайте на своё усмотрение. Сверьтесь с официальным реестром, там всё подробно.

— Весьма щедро с вашей стороны. Особенно учитывая, что изначально речь шла исключительно о рекомендации в сторону Содружества.

— Обстоятельства изменились, капитан Сван, — сухо отозвался Стенмарк, и в этой фразе слышалось больше правды, чем во всей предыдущей риторике о доброжелательности Империи к младшим расам. — Полагаю, вам не нужно объяснять, какие именно.