Я тут же заподозрил, что случилось это не без участия Зеи. Подтверждением тому послужила ее мыслеречь, вспыхнувшая у меня в голове с той резкостью, с какой обычно врывается в сонное сознание будильник. Причем впервые за все время нашего с ней общения подруга сформулировала не эмоцию, не пожелание, а самое настоящее директивное указание — короткое, лишенное каких бы то ни было сантиментов, будто сформулированное не той теплой, любящей Зеей, к которой я успел привыкнуть, а неким совершенно иным существом, куда более собранным и хладнокровным.
Немедленно соглашайся со всем и уходи. Нам надо срочно вернуться на «Везунчик». Я все объясню позже.
Я не привык игнорировать подобные сигналы, тем более исходящие от существа, чья интуиция за все время нашего знакомства ни разу меня не подвела. Поэтому, не тратя времени на дальнейшее осмысление ситуации — а поразмыслить, признаться, было над чем, — я тут же изобразил на лице тот самый испуг, который, по моему глубокому убеждению, ожидал увидеть от меня гросс-адмирал. Заискивающе, с легким запинанием, я пробормотал что-то невразумительное о готовности следовать любым мудрым указаниям столь высокого начальства, всем своим видом стараясь продемонстрировать, будто не до конца осознал истинный смысл сказанного, а просто испугался внезапной вспышки гнева вышестоящего лица. Играть роль недалекого дикаря, случайно оскорбившего сиятельную особу и теперь трясущегося за собственную шкуру, оказалось, признаться, не самым сложным актерским упражнением в моей жизни — особенно учитывая, что определенная доля неподдельного страха в моем поведении присутствовала более чем реальная.
Не могу сказать, что именно почерпнул из моего представления сам гросс-адмирал. Возможно, его успокоило зрелище окончательно сломленного волей Империи дикаря. Возможно, что-то иное, недоступное моему пониманию, происходило в этот момент в глубинах его собственного сознания, куда, судя по всему, только что довольно бесцеремонно наведалась моя землеройка. Так или иначе, аудиенция завершилась куда стремительнее, чем началась, — короткий, невнятный жест, отпускающий меня прочь, и уже через минуту я, стараясь не сорваться на откровенный бег, шел по бесконечным коридорам линкора в сопровождении двух безмолвных, затянутых в парадную форму сопровождающих, каждый из которых, готов поклясться, обладал ростом не менее двух с половиной метров и взглядом, красноречиво намекавшим на то, что вопросов задавать не следует.
Зею и Джона я обнаружил в приемной именно там, где их и оставил, — хотя выражение лица моей подруги, когда я к ним приблизился, недвусмысленно свидетельствовало о том, что последние десять минут дались ей отнюдь не так безмятежно, как можно было бы предположить, глядя на ее внешне безупречное спокойствие. Джон, надо отдать ему должное, ни единым мускулом не выдал, что происходит нечто из ряда вон выходящее, — верный своей давней привычке, приобретенной, надо думать, еще на службе секретных структур земного правительства, он молча последовал за мной, не задавая ни единого вопроса вплоть до самого возвращения на борт.
Обратный путь через шлюзовые отсеки, стыковочные рукава и прочие технические потроха имперского линкора запомнился мне, признаться, довольно смутно — как бывает смутным все, что происходит, пока мозг занят куда более насущной проблемой, а именно попытками сложить воедино обрывки только что услышанного. Ублюдок. Аномалия. Корабль Предтечей. Восьмые неудачники. Необратимый механизм глобального разрушения. Каждое из этих словосочетаний, взятое по отдельности, выглядело достаточно тревожным, чтобы испортить настроение на неделю вперед. Собранные же воедино, они складывались в картину настолько пугающую, что я предпочел до поры до времени вовсе прекратить попытки их анализировать, целиком положившись на обещание Зеи все объяснить.
Через десять минут — а мне отчего-то казалось, что прошло значительно больше времени, хотя часы на переборках «Везунчика», исправно отсчитывающие корабельное время, свидетельствовали об обратном, — вся наша команда, включая меня самого, Зею, Изю, Кеито, Смита, Кешу, Гоги и даже Нику со спящим ребенком на руках, собралась в кают-компании корабля.
Помещение это, надо сказать, за прошедшие недели плавания успело превратиться в некое подобие нашего собственного, персонального Большого Совещательного Зала — куда более скромного, разумеется, чем тот, что некогда возводился Джоном по моему указанию в развалинах Башни Мага, но выполняющего примерно ту же функцию. Овальный стол, выросший, надо думать, прямо из палубы по распоряжению корабельного разума и с тех пор так и оставшийся неотъемлемой частью интерьера, окружали кресла — их, в отличие от давних времен Отстойника, никто не подписывал именными табличками, но неписаное распределение мест давно устоялось само собой, в силу той же необъяснимой инерции, что заставляет людей годами занимать одно и то же место за обеденным столом в собственном доме. За иллюминаторами, забранными скорее декоративной, нежели функциональной броней, медленно проплывали россыпи чужих звезд — зрелище, к которому я так до конца и не сумел привыкнуть, сколько бы недель мы ни провели в этом плавании.
Первым, разумеется, ворвался в кают-компанию Гоги, чья способность мгновенно улавливать любые признаки надвигающегося кризиса — черта, выработанная, надо полагать, за годы политической карьеры в родном курортном городке, — за последние недели проявила себя не единожды. За ним, с видом человека, готового немедленно откомандировать себя на амбразуру, ежели таковая обнаружится, поспешал Изя, чья рука по старой привычке то и дело тянулась к поясу, на котором, впрочем, за отсутствием привычного оружия, красовалась разве что пряжка ремня. Кеито вошел последним из мужской половины команды, сохраняя привычную невозмутимость, хотя легкое, едва заметное подрагивание уголков губ выдавало в нем куда большую степень внутреннего напряжения, нежели он готов был продемонстрировать окружающим. Кеша протиснулся в кают-компанию с тем видом оскорбленного достоинства, который у него неизменно появлялся всякий раз, когда его отвлекали от чего-то, по его глубокому убеждению, куда более важного, — хотя, надо признать, само его присутствие красноречиво свидетельствовало о том, что даже осел, при всей своей божественной родословной, прекрасно понимает разницу между обычной суматохой и настоящей тревогой.
Ника вошла последней, прижимая к груди спящего младенца с той бережностью, какую от нее сложно было ожидать еще пару дней назад, — того самого младенца, чье появление на борту стало для всех нас событием, до сих пор не получившим внятного объяснения, а теперь, если верить обмолвкам взбешенного гросс-адмирала, обещавшим обернуться чем-то куда более серьезным, нежели простая загадка происхождения. Ребенок мирно посапывал, совершенно не подозревая, что его безмятежное существование только что стало предметом откровений, способных, если верить чужим угрозам, определить судьбу целой планеты.
Все расселись по своим привычным местам, и в кают-компании воцарилась та особая, вязкая тишина, что предшествует известиям, о которых заранее известно — ничего хорошего они не принесут. Я обвел взглядом собравшихся: встревоженное лицо Гоги, подобранного, как перед атакой, Изю, задумчиво поправляющего очки Кеито, невозмутимого, но явно насторожившегося Джона, недовольно прядающего ушами Кешу, прижимающую к себе ребенка Нику.
И, разумеется, Зею — стоящую, как обычно, чуть в стороне от общего стола, поскольку садиться она не любила никогда, вне зависимости от того, какое тело носила в данный момент, — Зею, чей взгляд на этот раз был лишен привычной теплоты и легкой насмешливости, сменившись выражением сосредоточенным и почти торжественным, будто ей предстояло не просто поделиться информацией, а произнести приговор.
— Ну, — произнес я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровнее, чем ощущалось у меня внутри, — все в сборе. Слушаем.
Зея на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а затем ее мыслеречь — на этот раз снова не эмоция, не пожелание, а нечто куда более весомое — прозвучала у меня в голове, и, судя по тому, как одновременно вздрогнули все присутствующие, не только у меня одного.
