Дальнейшее не заслуживало бы и упоминания, если бы не последствия. Обласканная вниманием мнимого капитана, польщённая, разомлевшая, Ника после третьего коктейля — она сама назвала эту цифру с обезоруживающей непосредственностью, будто гордясь собственной стойкостью, — выложила новому знакомому всё. Вообще всё. Про корабль-приз, про Землю, про Большое Жюри, про замороженные деньги, про нашу команду и её злоключения. Выложила легко, без задней мысли, из чистого желания покрасоваться, произвести впечатление, показать смазливому проходимцу, с какой, дескать, необыкновенной особой ему посчастливилось свести знакомство.

— Так интереснее же было! — заявила она в своё оправдание, когда я, стиснув зубы, поинтересовался, соображала ли она вообще, что творит. — Он так внимательно слушал! И вообще, откуда я знала, что он всё разболтает этому вашему жирному? Я, между прочим, не обязана следить за всеми сплетниками галактики!

Хорошо ещё — и это единственное светлое пятно во всей неприглядной истории, — что среди нас нашёлся хоть один сохранивший в этом чаду присутствие духа. Кирилл, брошенный, униженный, но не растерявший здравомыслия, сообразил, чем пахнет дело, когда увидел, как Ника, сияя, шепчется в углу с подозрительным типом. Не имея возможности вытащить её сам — против завсегдатаев такого клуба худощавый навигатор не потянул бы при всём желании, — он поступил единственно разумным образом: связался с Зеей. И Зея, надо отдать ей должное, явилась незамедлительно.

О том, как это выглядело, я мог только догадываться по скупым обмолвкам присутствующих, но картина складывалась впечатляющая. Появление в дымном чаду клуба спокойной, собранной, излучающей холодную угрозу Зеи произвело эффект, сравнимый с появлением рыси в курятнике. Смазливый «капитан», едва почуяв, откуда потянуло опасностью, попытался было качать права — и был запуган до такой степени, что, по словам Кирилла, ретировался из собственного, казалось бы, клуба быстрее, чем успел допить свой коктейль, и более на горизонте не показывался. Ника, лишённая кавалера и подхваченная под локоток железной хваткой, была выведена наружу вместе с обоими своими незадачливыми поклонниками, причём всю дорогу, судя по всему, возмущалась и сопротивлялась, нимало не сознавая, что её только что спасли — и от неприятностей куда более серьёзных, чем испорченный вечер.

Вот так, стало быть, и утекла информация. Не через хитроумного шпиона. Не через завербованного специалиста. Не через изощрённую вражескую комбинацию. А через избалованную девчонку, три коктейля и жгучее желание покрасоваться перед первым встречным проходимцем.

Реакция собрания на это разоблачение вышла показательной. Специалисты, только что изнывавшие под тяжестью коллективного подозрения, дружно выдохнули с явным облегчением — с них, слава богам, обвинение снималось. Воронцова хмыкнула и покачала головой с выражением женщины, давно и трезво оценившей Никины таланты и оттого ничуть не удивлённой. Изя от дверей проговорил вполголоса что-то насчёт того, что на войне за подобную беспечность отдают под трибунал, и был, по существу, совершенно прав. Кеито сидел с видом человека, у которого на глазах рассыпается в прах любовно возведённый идеал: он то порывался вступиться за возлюбленную, то, услышав очередную подробность, беспомощно умолкал, не находя, что тут вообще можно сказать в её защиту. А Гоги схватился за голову и застонал так горестно, будто это ему, а не Нике, предстояло держать ответ за случившееся, — что, зная его слабость к племяннице, было недалеко от истины.

Я слушал всё это и чувствовал, как во мне медленно, но неотвратимо поднимается праведный гнев — тот особый род гнева, какой охватывает человека при виде глупости настолько вопиющей и настолько беспоследственно-безнаказанной, что никакие слова не в состоянии её проймать. И, глядя на Нику — по-прежнему дерзкую, по-прежнему уверенную в собственной неуязвимости, по-прежнему не испытывающую ни малейших признаков раскаяния, — я окончательно утвердился в мысли, что увещеваниями тут не обойтись. Увещевания эта особа пропускала мимо ушей с младенческого возраста. Тут требовалось средство подоходчивее — из тех, что воздействуют не на разум, до которого не достучаться, а, так сказать, на область, к разуму ближе всего расположенную в анатомическом смысле.

И я вспомнил старый, испытанный ещё на Терре метод.

Надо сказать, метод этот я применял к Нике и прежде — в те давние времена, когда она, будучи носителем силы богини Кармы, точно так же теряла всякую меру, и когда ничто, кроме решительного физического воздействия воспитательного характера, не возвращало её в границы приличий. Метод грубый, спору нет, педагогически сомнительный, современными теориями воспитания осуждаемый, — но, чёрт возьми, действенный, а в нашем положении действенность стоила дороже любых теорий.

Не давая себе времени на колебания и не обращая ни малейшего внимания на изумлённый ропот присутствующих, я в два шага пересёк кают-компанию, ухватил опешившую от подобной наглости Нику и решительно перекинул её через колено.

Тут уместно, пожалуй, сказать пару слов о её наряде — хотя бы потому, что наряд этот как нельзя лучше отражал всю ту вызывающую беспечность, что довела нас до нынешних неприятностей. Одета Ника была, по обыкновению, броско и с полным пренебрежением к скромности: обтягивающие чёрные лосины, не оставлявшие ровным счётом ничего воображению, короткая, едва прикрывающая бёдра юбчонка поверх них, дерзкий топ и невесомая, полупрозрачная накидка, развевавшаяся при каждом резком движении, — костюм, более уместный в том самом ночном клубе, откуда её вытащили, нежели на борту корабля, летящего навстречу неизвестности. Так что, перекинутая через моё колено, она являла собою зрелище, надо признать, эффектное, хоть и по совершенно неподходящему к случаю поводу.

И под изумлёнными взглядами всего честного собрания — под вытаращенными глазами Кеито, под приоткрытым ртом Гоги, под навострёнными ушами Кеши, под непроницаемым, но явно одобрительным молчанием Воронцовой — я приступил к воспитательному процессу. Иными словами, принялся звучно и от души шлёпать зарвавшуюся девицу по обтянутой чёрными лосинами, тугой, возмущённо подпрыгивающей филейной части, сопровождая каждый шлепок назидательной сентенцией.

— Девушке, — приговаривал я, — положено быть скромной. — Шлёп. — И разумной. — Шлёп. — И не болтать. — Шлёп. — Со всякими проходимцами. — Шлёп. — О том, что её. — Шлёп. — Совершенно. — Шлёп. — Не касается!

Ника визжала, брыкалась, сулила мне всевозможные кары земные и небесные, поминала недобрым словом всех богов, каких успела узнать за свою бурную биографию, и вообще вела себя в полном соответствии с характером — то есть отвратительно. Но, положа руку на сердце, в этом визге впервые за всё утро прорезалась некая живая, неподдельная нота — нота, позволявшая надеяться, что до определённых, наиболее чувствительных участков сознания воспитуемой мой немудрёный метод всё же начинает потихоньку достукиваться.

К прискорбию, довести благородное дело перевоспитания до логического завершения мне так и не довелось.

Ибо ровно в тот момент, когда процесс, что называется, набирал обороты и сулил самые обнадёживающие результаты, корабль вокруг нас внезапно взорвался паникой.

Замигали, окрашивая кают-компанию тревожным багрянцем, аварийные плафоны. Взвыла — резко, пронзительно, ввинчиваясь прямо в череп — сирена боевой тревоги. А из динамиков внутренней связи, перекрывая и сирену, и Никины вопли, и общий переполох, раздался голос Васи — обыкновенно ровный и дребезжащий, а сейчас звучавший с той предельной, механической собранностью, какую его ограниченный функционал приберегал, надо полагать, на случаи по-настоящему серьёзные.

— Внимание. Боевая тревога, — отчеканил Вася. — Зафиксирован пуск. Множественные цели на встречном курсе, сближение по кормовому сектору. Идентификация завершена: торпеды с ядерными боевыми частями. Расчётная мощность заряда достаточна для полного уничтожения корабля. Повторяю: к нам приближаются ядерные торпеды. Время до контакта ограничено. Командир, требуются немедленные распоряжения.