Иными словами, к Нике неровно дышала добрая половина корабля, и вся эта половина наперебой прощала ей то, чего не простила бы никому другому. А Ника, существо от природы неглупое, но начисто лишённое тормозов, разумеется, не преминула этим воспользоваться в полной мере. Приходится с прискорбием признать: за последнее время девушка окончательно пошла вразнос. В ней всё отчётливее проступали худшие черты богини Кармы, аватаром которой ей довелось побыть на Терре, — та же капризная безапелляционность, та же убеждённость в собственном праве вершить чужие судьбы, та же манера командовать всеми и вся, не считаясь ни с субординацией, ни с элементарным здравым смыслом. Она распоряжалась специалистами как прислугой, влезала в дела, её решительно не касавшиеся, и всякое возражение встречала таким искренним изумлением, будто ей отказала в поклоне собственная тень.

Всё это я держал в уме, разумеется. Но, каюсь, связать это с утечкой информации мне до поры в голову не приходило — а зря.

— Итак, — начал я, обведя взглядом притихшее собрание, — не буду ходить вокруг да около. У нас на борту завёлся источник утечки. Господин Пу, тот самый обаятельный работорговец, чьё гостеприимство мы недавно имели счастье испытать, был осведомлён о нас настолько подробно, что это исключает всякую случайность. Он знал про корабль. Знал про Землю и про приговор Большого Жюри. Знал про наши замороженные деньги. Такие вещи не узнают из воздуха. Кто-то ему их передал — из тех, кто сейчас находится в этой комнате. И я намерен выяснить, кто.

Я сделал паузу, дав словам осесть, и краем сознания раскрылся навстречу Зее — так, как научился за годы совместной жизни, — чтобы принять сигнал, который она мне подаст, едва нащупает виноватого. Она приступила к делу тихо и незаметно; я ощутил, как её внимание мягко скользнуло по собравшимся, прошлось по эмоциональному фону кают-компании, будто ладонь по клавишам, — и приготовился услышать привычное, ясное: «Вот он». Или «вот она».

Вместо этого произошло нечто, чего я никак не ожидал.

Зея смутилась.

Я ощутил это совершенно отчётливо — волну замешательства, растерянности, почти виноватого нежелания, накрывшую меня из-за плеча. Она нашла того, кого искала, — в этом сомнений не было, — но по какой-то причине не желала указывать мне на виновного прямо, мялась, тянула, испытывая ту особую неловкость, какую испытывает человек, вынужденный сообщить другу неприятную правду о ком-то, кто этому другу дорог. И вот тут — по одному лишь этому смущению, по одной этой заминке — я всё понял. Понял сразу, целиком и окончательно, безо всяких дополнительных сканирований.

Мне даже не потребовалось спрашивать. Достаточно было проследить за тем, куда Зея упорно старалась не смотреть.

Я не стал давить на неё. Не стал требовать имени, которое она так не хотела произносить. Я просто повернулся к сидящей рядом с Гоги девушке — свежей, дерзкой, в вызывающе короткой юбке, с видом человека, которого всё происходящее забавляет ровно постольку, поскольку не касается лично, — и спросил спокойно, почти буднично:

— Ника. Расскажи-ка нам всем. Кому и зачем ты слила информацию?

В кают-компании стало очень тихо. Кеито вскинул на меня изумлённый взгляд, явно готовый броситься на защиту возлюбленной; Кирилл сделался ещё бледнее, хотя, казалось, бледнеть дальше уже некуда; Гоги открыл было рот. Но по-настоящему меня поразила реакция самой Ники — точнее, полное отсутствие той реакции, какую в подобных случаях полагается иметь.

Она не побледнела. Не залилась краской. Не пролепетала оправданий. Она вскинула подбородок, встретила мой взгляд с вызывающим, почти скучающим спокойствием и ответила — нагло, без тени вины, будто речь шла о чём-то самом собой разумеющемся:

— А. Это. Ну да, был грешок. И что теперь?

Признаться, от подобной откровенности я на секунду опешил. Я готовился к запирательству, к слезам, к изворотливым отговоркам — к чему угодно, только не к этому безмятежному «и что теперь». Но Ника, войдя во вкус всеобщего внимания, продолжила сама, не дожидаясь дополнительных вопросов, — и по мере того, как разворачивался её рассказ, я всё отчётливее понимал, что дело обстоит куда глупее и куда возмутительнее, чем я предполагал.

История, если очистить её от Никиных самодовольных отступлений, выглядела следующим образом.

Оказывается, пока мы честно ковырялись в орбитальном поясе обломков, зарабатывая на пропитание, Ника от скуки принялась исследовать увеселительные заведения станции — а таковых на «Перекрёстке-Тэта» имелось в избытке, ибо там, где процветают пороки покрупнее, мелкие развлечения расцветают сами собой, как поганки на гнилом пне. Особенно приглянулось ей одно место — нечто вроде ночного клуба, устроенного в бывшем грузовом ангаре среднего яруса и носившего вычурное название, которое я, признаться, не запомнил, да и не стремился.

Заведение это, судя по её восторженному описанию, представляло собой средоточие всего, что способно вскружить голову избалованной девчонке, дорвавшейся до свободы. Низкие своды ангара тонули в клубах цветного дыма, сквозь который прорезались лучи прожекторов, менявших цвет в такт музыке — музыке настолько громкой, что она ощущалась не столько ушами, сколько грудной клеткой. Вдоль стен тянулись барные стойки, за которыми существа самой разнообразной видовой принадлежности смешивали коктейли ядовитых оттенков, светящиеся в темноте подобно реактивам из лаборатории безумного алхимика. В воздухе, повинуясь невидимым антигравитационным полям, парили платформы, на которых извивались танцоры; под ногами пульсировал прозрачный пол, а под ним, в глубине, лениво ворочалось нечто, что Ника приняла за декоративное морское чудище, но что вполне могло оказаться и настоящим, учитывая нравы заведения. Публика подобралась под стать интерьеру: контрабандисты, наёмники, прожигатели чужих состояний и охотники за лёгкой наживой всех мастей — то самое общество, в котором наивная, но эффектная девица с Земли смотрелась лакомым кусочком, брошенным в аквариум с пираньями.

В этот-то вертеп Ника и затащила своих верных воздыхателей — Кеито и Кирилла, — которые, разумеется, потащились за ней, не смея перечить, хотя оба, полагаю, чувствовали себя там приблизительно как два вегетарианца на скотобойне. Кеито, человек кабинетный, привыкший к тишине лабораторий и мерцанию мониторов, в этом грохоте и мельтешении откровенно терялся, вздрагивал от каждого прожекторного луча и не выпускал из виду свою обожаемую спутницу с тревогой пастуха, стерегущего единственную овцу посреди волчьей стаи. Кирилл держался чуть увереннее — сказывалась флотская закалка, — но и он, судя по всему, предпочёл бы этому веселью самую скучную вахту у самой унылой навигационной консоли. Оба, впрочем, безропотно оплачивали Никины прихоти, подавали ей напитки и вообще исполняли при ней роль почётного эскорта — до тех пор, пока эскорт этот не был бесцеремонно распущен за ненадобностью. Некоторое время она милостиво терпела их общество, используя обоих в качестве свиты, носильщиков и оплатчиков счетов. А затем, как это водится у особ подобного склада, ей подвернулось развлечение поинтереснее — и прежние спутники были брошены за ненадобностью с той же лёгкостью, с какой ребёнок бросает надоевшую игрушку.

Развлечение носило имя, которого Ника, по своему обыкновению, толком не запомнила, зато прекрасно запомнила всё остальное: смазливый молодчик с наглыми глазами и той особой развязностью, какую невежды принимают за светский лоск. Молодчик представился капитаном собственного звездолёта — и Ника, падкая на титулы, немедленно преисполнилась уважения, не потрудившись задуматься, что настоящий капитан собственного корабля едва ли станет просиживать вечера в подобном притоне, обхаживая заезжих девиц. Уже потом, сопоставив приметы, я утвердился в мысли, что «капитан» этот был обыкновенным пиратом мелкого пошиба — из тех, кого и пиратами-то называть неловко, третьеразрядным шакалом, кормящимся с барского стола и, вне всяких сомнений, приплачиваемым людьми господина Пу за поставку любопытных сведений о свежих гостях станции.