И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её…

– Безымянный, – пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. – Странно, что такое… – «такое» она произнесла с явным неодобрением, – вообще висело в коллекции Громова!

Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова.

– Не стойте так близко к витрине, – послышался голос справа. – Стекло запотеет.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно‑сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека – чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах.

– Простите, – я отступил на шаг.

– Ничего, – он посмотрел на меня, потом на картину. – Вы интересуетесь этим лотом?

– Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет…

– Ничего удивительного, – сказал мужчина. – Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось…

«Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…»

– Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор.

– Я видел эту работу ещё незаконченной, – ответил он. – Старый дом, яблоня и трое детей – такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом – трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место – не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь.

– Вы её ученик?

– Был им. А потом – другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала…

А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Михаил Сергеевич Ларин.

– Михаил Сергеевич, – я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. – А её сына вы знали?

– Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира – много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели.

Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам:

– Скажу прямо: я не верю, что это была случайность.

Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос.

– Серьёзное предположение.

– Всего лишь версия, – отозвался Ларин. – Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель уснул. И всё это случилось, когда Громов работал над очень серьёзным делом. Вы верите в такие совпадения?

– Я юрист, – ответил я. – Я работаю только с фактами.

– Вот как, – он усмехнулся. – Юрист, который работает с фактами. Это редкость. Большинство работает с версиями.

Мы постояли рядом ещё минуту. Ларин ничего не говорил, просто смотрел на картину и покачивался на каблуках. Но вскоре он выпрямился и поправил рукав пиджака:

– Как вас‑то зовут?

– Алексей Дмитриевич Смирнов.

– Смирнов, – он произнёс мою фамилию так, будто хотел запомнить. – Вы собираетесь участвовать в торгах?

– Да.

– По этому лоту?

– Я ещё не решил, – соврал я.

– Если решите – знайте: я тоже буду поднимать номер. И я не отступлю.

– Почему?

– Потому что эта работа – не «безымянный любительский пейзаж». Это память о человеке, которого я очень хорошо знал.

Я коротко кивнул. Проверять версию Ларина самостоятельно я не собирался. Дословно записал его слова в телефон и переслал Корнееву без выводов и комментариев.

«Как же я тебя понимаю… и как же ты не вовремя…»

«У меня слишком мало времени», – это была моя самая первая мысль следующим утром.

Вчера, через несколько минут после разговора с Михаилом Сергеевичем Лариным у лота номер тридцать восемь, представитель «Аурума» вышел к гостям и объявил: торги переносятся на несколько дней. Система дистанционных ставок дала сбой, и часть уже зарегистрированных участников не могла подключиться. Начинать без них аукционный дом не рискнул.

Регистрацию, номера и обеспечительные депозиты сохранили, а до вечера пятницы участникам разрешили довнести обеспечение и подать заявление об увеличении предельной ставки.

Так у меня появилось дополнительное время. Звучало неплохо, если забыть, что свободных денег у меня не было вообще.

Утром позвонила мама и напомнила, что я обещал приехать. Поэтому вскоре я уже сидел на жёсткой пластиковой лавке, уставившись в потёртый пол вагона, и анализировал, что меня ждёт на перенесённом аукционе.

Электричка раскачивалась на стыках, за окном мелькали серые спальные районы, промежутки голых полей и индустриальные пейзажи с трубами, выпускающими белый пар в небо. Я смотрел то на пол, то в окно и понимал очень важную вещь.

Внесённый депозит обеспечивал лишь уже заявленный предел ставки. Этого могло не хватить, если Ларин действительно решил не отступать.

К тому же мне нужен был приличный костюм, а купить его я не мог: после внесения депозита на повседневные расходы оставались сущие копейки.

Решение подсказала память тела. В доме матери висел старый отцовский костюм. Я мог попросить его на время и не думал, что мама откажет.

Вскоре я приехал на станцию «Райцентр», вышел и тут же поёжился. Ветер был просто ужасный. Я застегнул воротник старой куртки и быстрым шагом направился к дому матери. Путь от станции до её калитки занял пятнадцать минут.

У калитки я остановился. Взгляд зацепился за почтовый ящик, и появилась мысль, причём не моя. Что‑то в теле Лёши опять отозвалось, и следующая мысль вызвала у меня лишь злобу: «Попросить маму помочь».

«Это не моя идея! Это не моя мысль! Ни за что! Я никогда не прошу у неё денег! Слышишь, ты, – это было странно, обращаться… к самому себе. – Я не позволю тебе испортить то, что я начал налаживать!»

И одновременно, эта мысль была любопытной. Почему она появилась? Как «память» бывшего тела смогла подкинуть мне эту ерунду? Да и сам Смирнов где он? После того, как я пришёл в его тело, он же…

Может, он умер тогда, возле синей лавки? А я просто попал сюда…

– Так, это уже перебор, – буркнул и толкнул калитку.

Дверь дома открылась прежде, чем я успел подойти к крыльцу. Мама высунулась на улицу, дёрнула плечами, ибо было холодно, и махнула рукой, чтоб я шёл побыстрее. Как только я переступил порог, послышалось:

– Я рада, что ты приехал… я пирожки с картошкой поставила.

– Спасибо, мам, – я закрыл за собой дверь, снял куртку и повесил на ржавый крючок у двери. – Поставишь чайник?

Мы прошли на кухню. Здесь всё было по‑прежнему: цветочная клеёнка на столе, старенький холодильник, гудящий, как старый кот, и запах, от которого у меня каждый раз что‑то сжималось в грудине. Запах дома, которого у меня, Артура Громова, давно не было. А ещё воспоминания из прошлой жизни, которые тут же… захватывали с головой.

Но… сейчас было не время ностальгировать. Мать поставила передо мной кружку с чёрным чаем и тарелку с горячими пирожками. Села напротив и вопросительно уставилась на меня, ожидая, когда я попробую. Я взял один, откусил. Тесто было мягким, картошка горячей и безумно вкусной… я жевал, а она сидела напротив, сложив руки на столе, и ждала, улыбаясь.