— Ты чего это тут разглядываешь? — я остановился напротив него, сдерживая улыбку.

— Да смотрю, бесхозное, — он достал пиво и отхлебнул. — Смотрю я на такие провода, и понимаю, как им одиноко без хозяина… они же, на улице, мерзнут… да?

— В жизни не слышал ничего глупее, — рассмеялся я. — Так, Виктор, я, как и обещал, возвращаю.

Витёк замер, моргнул, потом уставился на купюры в моей руке. Челюсть его слегка отъехала вниз. Видимо, в его картине мира должники, добровольно отдающие деньги, относились к разряду мифических существ вроде снежного человека или адекватного чиновника. Хотя… часть же я и так уже вернул, что тоже его в своё время удивило.

— Че, реально всё? — недоверчиво протянул он, принимая деньги и пересчитывая их.

— Реально. Мы в расчёте.

Преобразился он мгновенно. С плеч ушла зажатость, а физиономия расплылась в широчайшей, плутоватой ухмылке. Убедившись, что сумма сходится, Витёк сунул купюры в карман спортивных штанов и радостно хлопнул себя по колену:

— Лёха, ну ты мужик! Я ж думал, ты… ой, ладно. Слышь, а давай вечером я пивком разживусь, и мы с тобой посидим? Побазарим о высоких материях, пока Санька там свою бабу утешает? Я и рыбку копчёную организую!

— Витя, — я покачал головой, еле сдерживая смех, — предложение, конечно, звучит как мечта любого эстета, но я вынужден отказаться. У меня диета и вечерний приём граждан. И совет: отложи свой коварный план по эксплуатации медного кабеля. За него сейчас так накажут, что на твоё пиво пенсии не хватит.

Витя заметно сник, бросив тоскливый взгляд на крышу, но спорить не стал. Я развернулся и пошёл обратно в библиотеку, оставляя его наедине с его горькой участью: пить пиво в одиночестве и бороться с искушением спионерить государственную собственность.

Дома в этот вечер было уютно. Я вернулся после юридических консультаций, снял ботинки и первым делом подошёл к стене, где маркером был выведен мой финансовый план. Цифру «10» я перечеркнул, так как один клиент у меня был, и я уже получил с него деньги. Затем разложил остатки на столе.

Мелочь… всё это была мелочь. Для Громова.

У меня оставалось немного денег: часть должна была уйти в МФО, чтобы погасить проценты по просрочкам, а часть — на еду…

Кто бы мог подумать, что роскошь Громова, а ныне Смирнова, — это купленная курица и пачка нормального чая⁈

— Мда, — сказал сам себе. — Но это только начало… я знаю!

Поставил чайник, разделал курицу и только было собрался её жарить, как мне позвонила мама.

— Алло?

— Лёша… привет!

«О, прогресс! — заулыбался я. — Теперь хоть не начинает с вопроса, случилось ли у меня что-то.»

— Привет, мам. Чего такое?

— Да на душе как-то тоскливо, — донёсся до меня ответ. — Вот и решила позвонить, узнать, как ты? Как на работе?

— Да всё хорошо, — я сел на стул и закрыл глаза. — В четверг первый раунд выиграл: банк хотел заморозить рабочий счёт, а нам дали время собрать доказательства… вот, в библиотеке людей консультирую. Даже в зал начал ходить!

— В зал?

— Ну да, пора приводить тело в норму, — я зевнул, открыл глаза и встал. — Спине уже гораздо лучше. Ты-то у меня как⁈

Ответ последовал не сразу. Видимо, для мамы Лёши услышанное было дикостью. Не в том смысле, мол, что это ненормально… просто она не ожидала, что её сын реально начнёт меняться.

— Тоскливо, — повторила она. — Я это… ты… приезжай на следующей неделе… я пирожков испеку.

— Приеду, — кивнул я.

На этом, собственно говоря, разговор был окончен. Главное, что я для себя уяснил: что бы она ни говорила о тоске, голос у неё был очень спокойным. Я хотел, чтобы так оно и было. Это была маленькая победа, которая стоила больше, чем конверт от Когана.

В общем, я пожарил курицу, поел, вымыл посуду и сел за стол, чтобы подвести итоги дня. Передо мной лежал блокнот с записями по делу Самойлова. Казалось бы, надо что-то решать и двигаться дальше, но… я мельком глянул в телефон, а время уже было…

— Чего-то я засиделся…

Была полночь. И именно в тот момент, когда я выключил свет на кухне и направился в спальню, в мою дверь постучали. Стук был тихим, но настойчивым. Мозг тут же начал анализировать ситуацию.

В такое время, в субботу, это мог быть либо Витя — что было вероятнее всего — либо участковый… хотя второй, по идее…

А может, я что-то натворил? Точнее, Лёша, пока я не попал в его тело⁈

Я подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стояла Оксана, а рядом с ней — незнакомая женщина в тёмном платке.

Я открыл дверь и, хмурясь, спросил:

— Оксан, время-то… ты чего⁈

— Лёша, прости, — Оксана была очень взволнованной. — Это Галя Ивановна, помнишь? В доме напротив живёт?

— Да? — больше спросил, чем утвердил.

— У неё завтра утром дитё забирают! Опека сегодня заявилась на порог с решением… а она даже не знала, что суд идёт! Она не знает, что делать!

— Завтра? — нахмурился я ещё сильнее. — Так завтра же воскресенье… да и как так, опека пришла с решением и не изъяла ребёнка? Там же полиция…

«Что-то я ничего не понимаю…»

— Завтра!

Женщина в платке подняла на меня заплаканные глаза и, ничего не говоря, достала из кармана мятые купюры. Начала считать… пятьсот, двести, сто… и протянула мне:

— Это всё, что есть, — её голос дрожал. — Пожалуйста. Мне сказали, что вы можете помочь!

Я посмотрел на часы, прикинул: если опека действительно работает завтра, то приём, наверное, начинается часов в десять, не раньше. А может, и раньше…

Так что у меня было примерно семь часов, чтобы найти законное основание для отложения изъятия ребёнка. Я посмотрел на Оксану, потом на деньги в руках Гали и понял, что репутация уже приводила людей прямо к порогу.

А ещё я не мог отложить чужую беду до утра. Я попросил убрать деньги, сделал шаг в сторону и освободил проход, посмотрел на Оксану и кивнул на кухню:

— Заходите…

Галина Ивановна Соколова сидела на моей кухне и плакала, сгорбившись над стаканом с остывшим чаем. Оксана стояла у плиты, привалившись плечом к стене, и молча смотрела на неё. Я сидел напротив Гали и листал документы, которые она принесла.

А принесла она, мягко говоря, немного. Тонкая папка с копиями, которые были сделаны, судя по качеству, на копировальном аппарате времён раннего Ельцина. Половина текста уходила в серую муть, но я читал и такое.

Галя воспитывала дочь одна. Девочку звали Маша, ей было шесть лет. Бывший муж, Сергей Соколов, сидел в колонии общего режима. Был записан в свидетельстве о рождении, естественно. Отбывал положенное, вышел год назад, после не появлялся, не звонил, не писал. Галя, по её же словам, была только рада. Мужик был с очень скверным характером, пьющий, гулящий… не такого отца хотела она своей дочери.

Но вот сегодня днём к Гале заявилась опека…

— … у них было предписание! Решение суда, о котором мне даже никто не сказал! — рыдала она.

«И с обещанием вернуться завтра… то есть сегодня, в воскресенье, и забрать Машу».

— Галина, — я отложил очередную копию и посмотрел на неё, — вы сказали, что прошёл какой-то там суд. Как такое возможно?

— Честное слово, не знала! — она подняла на меня красные, опухшие глаза. — Никакая повестка не приходила! Ни по почте, ни по телефону! Я первый раз услышала, когда эти женщины появились на пороге моей квартиры!

Я кивнул и вернулся к документам. Решение суда было датировано четырьмя месяцами назад. Иск подавал прокурор района: просил ограничить Галю в родительских правах и передать Машу отцу. Основанием стали материалы опеки о якобы ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. В решении значилось, что ответчица была надлежащим образом извещена о времени и месте заседания. То есть либо Галя врала, либо повестки уходили не туда. Я был готов поспорить на свой оклад у Когана, что второе.