— Галя, вы прописаны по этому адресу?

— Да, конечно!

— А регистрация у вас постоянная?

— Постоянная! Я тут семь лет живу!

Я снова уткнулся в бумаги и нашёл то, что искал. На первой странице решения стоял адрес, по которому суд, судя по тексту, направлял извещения. Улица и дом совпадали, а номер квартиры — нет: восемьдесят четыре вместо сорока восьми.

Опечатка? Случайность? Для суда эта перестановка цифр стала основанием считать Галю извещённой. Для нас — серьёзным основанием добиваться отмены заочного решения. Но не единственным: вместе с заявлением придётся представить доказательства, способные повлиять на решение по существу, — характеристики с работы и из садика, сведения о здоровье Маши и нормальных условиях в квартире.

— Хорошо, — я откинулся на спинку стула. — Смотрите, Галина, что мы имеем…

Оксана тут же отвернулась от окна, посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась. Почему? Да кто знает. Затем она подошла ко мне и прошептала:

— У неё бывший муж женился. Я об этом вчера узнала… вдруг, — шёпот был таким… странным… вполне понятным на этот раз. Заигрывающим. — Вдруг тебе это поможет. Подумай…

Затем она отошла от меня, и я заговорил:

— Я могу доказать, что вы не были уведомлены о суде надлежащим образом. А это уже очень многое!

— Как⁈ — Галина тут же вскинулась на стуле. — Вы мне…

— Подождите, пожалуйста, — попросил я. — Смотрите, как получается… адрес в повестках указан неверно! Решение вынесено заочное, то есть без вашего участия. Это первое и главное нарушение, и с этим можно работать. Я подам заявление об отмене заочного решения, основываясь на этой ошибке.

Галина заулыбалась, затем убрала улыбку и, округлив глаза, уставилась на меня. Да так, словно у неё появилась надежда. А она явно появилась.

Правда, через секунду куда-то пропала.

— А Маша? — прошептала она. — Они завтра придут за ней! Что мне делать до суда? Я же не смогу их не пустить! У них предписание!

Вот тут она была права в главном: пока заочное решение не отменено и его исполнение не приостановлено, опасность никуда не исчезает. Но одна опека не могла просто прийти с копией решения и сама передать ребёнка отцу — для этого требовалось исполнительное производство и участие судебного пристава. Мне нужно было понять, с какой именно процедурой они вернутся, и подготовить Галю к каждому варианту.

— Галя, — я сложил руки на столе, — ваш бывший муж. Соколов. Он женился в колонии?

— Откуда вы знаете? — она удивлённо уставилась на меня.

— Оксана сказала, — я кивнул в сторону хозяйки салона.

— Да, — Галя опустила взгляд, — мне сказали… он там женился на какой-то женщине.

— Оксан, — я повернулся к парикмахеру. — Для чего ты мне это тогда сказала?

Оксана улыбнулась и заговорила:

— Гале я не говорила, но… у меня профессия такая!

«Да-да, всё про твою жизнь знает твой парикмахер, барбер, бармен и маникюрщица. Слыхал я о таком».

— Слухи ходят, что его новая жена работает в районном отделе ФССП. Не приставом, а гражданским специалистом, в канцелярии. Он сам не объявился, но его… видели в районе, ну а мне… я не буду говорить, кто сказал.

Вот оно как. Соколов официально зарегистрировал новый брак, пока отбывал наказание, а его жена работала гражданским специалистом в ведомстве и знала порядок обращений и исполнения документов. Судимость супруга сама по себе не запрещала ей такую работу, но полезные знакомства и понимание процедуры у неё вполне могли быть. А через некоторое время опека пришла к бывшей жене Соколова с решением суда, о котором та не знала. Совпадение? Возможно. Но проверить эту связь стоило.

— Галина, кто подавал иск в суд?

— Прокурор, но по жалобе!

— Чьей, бывшего мужа⁈

— Нет! По жалобе Соколовой! Его матери!

— Его матери?

— Да! Она живёт в том же районе. Она ходит к участковому, пишет во все инстанции. Говорит, что я плохая мать, что Маша неухоженная, что я пью!

— А вы пьёте?

— Нет! — она аж подскочила на стуле. — Я работаю! Я в «Пятёрочке» работаю, кассиром! Зарплата чистая! Маша в садик ходит! Я её кормлю, одеваю! Да, не нарядно, но чисто! Я не пью!

Я молча посмотрел на Оксану, и девушка тут же подтвердила:

— Честно! Галя не пьёт! Мы три года уже общаемся, да и как мать — она прям хорошая! Машенька её обожает!

— Так, ладно, — я взял блокнот и начал писать. — Вот что мы сделаем…

Они обе уставились на меня.

— Первое: я прямо сейчас составляю заявление об отмене заочного решения. Укажу неверный адрес и приложу копию регистрации. Добавим документы, которые опровергают выводы о плохом уходе за Машей.

Я замолчал на миг, и этого хватило, чтобы они обе синхронно выпалили:

— А дальше⁈

«Вот нетерпеливые-то!»

— А дальше я подготовлю отдельное ходатайство о приостановлении исполнения и, на случай если суд сочтёт срок пропущенным, — ходатайство о его восстановлении. Укажем, что о решении вы впервые узнали только сегодня и получили копию из рук опеки. Но запомните: сама подача документов ничего автоматически не останавливает. Нужна отметка суда о принятии и отдельное определение о приостановлении. В понедельник вы вместе со мной подадите весь пакет, а копии мы сразу передадим судебному приставу, если исполнительное производство уже возбуждено.

— А завтра что делать?

— Если придёт одна опека, спросите номер исполнительного производства и фамилию пристава. Решение о передаче ребёнка исполняет судебный пристав с участием опеки и того, кому передают ребёнка. Опека сама по себе не может забрать Машу по этому решению. Но есть ещё одна, отдельная процедура.

Я встал и подошёл к окну. Посмотрел на ночное небо и продолжил, не оборачиваясь:

— Галя, скажите, а до того… как к вам заявилась опека, вам не звонил ваш бывший муж? Насчёт дочери. Или, может, кто-то другой⁈ Или, может, приходили какие-нибудь сообщения?

Галя не сразу ответила. Когда я обернулся, мы встретились взглядами, и она кивнула:

— Да… был один звонок, но номер не определился… мне сказали, чтобы я отдала Машу Вере Алексеевне, маме бывшего мужа, иначе мне хуже будет…

— Вы запомнили голос?

— Нет… не очень… он был спокойный, не похожий на бывшего… мы даже не поговорили, мне вот эту ерунду сказали и положили трубку!

— А его мать? Она подходит к вам?

— Раньше подходила, говорила, что я ребёнка гублю. Месяца три назад приходила последний раз. Говорила, что у неё есть связи, что она добьётся, чтобы Машу забрали.

— Она упоминала невестку? Ту, на которой Соколов женился?

— Один раз сказала, что у Сергея теперь «настоящая семья» и что Маше будет лучше с ними.

Я вернулся к столу, сел на место и отхлебнул остывшего чая.

В общем, картина складывалась всё хуже и хуже… общая картина. Всё это мне напоминало что-то из известной программы, которую крутили постоянно… там тоже такие темы для судов были… но что мне не нравилось больше всего…

— Это спланированная акция, — наконец заговорил я. — Врать не буду, картина печальная. Я вижу в ней лазейки с юридической стороны. Точнее, не лазейки, а нарушения, и ими мы воспользуемся. Но та защита, которую я вам дам на первое время, будет действовать до тех пор, пока кто-то не решит её обойти. Вам нужно быть готовой к тому, что завтра опека может прийти не с предписанием, а с чем-то посерьёзнее.

— С чем?

— Например, с актом о немедленном отобрании при непосредственной угрозе жизни или здоровью ребёнка. Статья семьдесят семь. Решение суда для этого не требуется, но одного рапорта или слов инспектора недостаточно: нужен отдельный акт уполномоченного органа, а сама угроза должна быть реальной и не терпящей отлагательства.

Галя побледнела.

— Но ребёнок здоров! У неё всё нормально! Я не бью её, не…

— Я знаю. Обычный беспорядок или бедность сами по себе такой угрозой не являются. Но если кто-то попытается оформить ситуацию так, будто Маша оставлена без еды, присмотра или находится в опасных условиях, спорить придётся уже с содержанием акта. Я не говорю, что это произойдёт. Я говорю, что нужно заранее зафиксировать реальное состояние квартиры и ребёнка.