Денис перестал дышать. Телефон в его руке накренился, и Катя едва успела убрать со стола стакан с водой. Я забрал аппарат.

— Вера Дмитриевна, Смирнов говорит. У банка оригиналы бумаг или только копии?

— Только копии, — ровно ответила она.

— Каким образом поступил пакет? Почта России, курьер, подкинули в конверте?

— Оставили на стойке в приёмной. Без обратного адреса.

— Сохраните конверт. И регистрационную запись в журнале, и видео с камер приёмной. Сами листы держите в том виде, в каком получили, не скрепляйте и не делайте пометок. В распечатках переписки видны номера телефонов, даты и реквизиты файлов?

— Часть номеров скрыта звёздочками. Даты есть. Метаданных, как вы понимаете, на бумаге нет.

— Значит, юридически это пока макулатура. Содержание ничего не доказывает, а подписи на ксерокопиях сами по себе ничего не подтверждают; возможности экспертизы по таким копиям ограничены. Мы готовы к встрече. Назначайте время.

Левина помолчала секунду.

— Хорошо. Послезавтра, в десять утра, в центральном офисе. Приходите с вашими документами. И, Смирнов…

— Слушаю.

— Приходите один. Вы фактически тянете это дело, и я хочу говорить с тем, кто формирует правовую позицию, а не просто носит портфель.

— Окончательное решение в любом случае принимает мой доверитель.

— Я знаю. Мне нужен человек, который сможет внятно объяснить ему последствия. До встречи.

Раздались короткие гудки. Я положил телефон на стол. В комнате повисла гнетущая тишина. Денис сидел, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Катя замерла у стены, крепко прижимая к груди пластиковую папку, словно щит.

— Анонимный пакет, — сквозь зубы процедил Денис, сжимая кулаки. — Это Веденин. Сто процентов его рук дело.

— Вполне возможно, — спокойно ответил я. — Но пока у нас нет ни курьера, ни оригиналов, ни подтверждения подлинности переписки. Орать об этом раньше времени не будем.

Игра усложнялась. Теперь реальному маршруту груза противопоставили бумаги, якобы подписанные самим Самойловым. Значит, нам предстояло установить номера телефонов и добиваться истребования детализации соединений через суд или полицию, сравнить даты липовых накладных с реальным рейсом Гарника, проверить подписи и найти того, кто распечатал эту фальшивку.

Я достал свой телефон и набрал Кравченко.

— Павел, завтра в девять утра жду тебя в конторе. Напишешь подробную объяснительную: что входило в поставку, какой был оттенок и кто выполнял обработку торца. Зоя уже разрешила Кате скопировать исходники фотографий прямо с её телефона. Если Гарник приедет, проверим его путевой лист, заказ и переписку с диспетчером.

— Понял, — глухо отозвался бригадир. — Ещё что-то?

— Мне нужен независимый специалист по фасадным системам. Технолог. Чтобы официально сопоставить весь комплект: номер партии, маркировку и состав смеси, оттенок и способ обработки плитки.

— Найду такого. Завтра будет.

Я сбросил вызов и обвёл взглядом свою поникшую команду.

— Лёш, ещё одно, — Катя закрыла ноутбук и достала из сумки другую папку. — По Соколовым. Встречи я зафиксировала от передачи до возвращения, как требует определение. Следующую Галина Ивановна и Сергей Васильевич согласовали в чате сами, без посредников. Жалоб ни от кого нет.

— Хорошо, — кивнул я. — Единственная новость за сегодня, где никто никому ничего не подкинул.

— Так, — я хлопнул ладонью по столу, заставляя Дениса вздрогнуть. — Сворачиваем штаб. Все по домам.

Дверь за ними закрылась, а я остался в чужом кабинете наедине с таблицей из четырёх колонок.

Пакет лёг на стойку в банке ровно в тот день, когда я нашёл площадку. Не раньше и не позже. Значит, кто-то шёл со мной параллельно и предугадывал каждый мой шаг — на день вперёд…

Банк занимал громоздкое здание из бетона и тёмного стекла — из тех, куда в прошлой жизни я входил по персональному пропуску, минуя общий холл. Здесь же уже в холле стало ясно: меня записали не в ту категорию посетителей.

«Мрамор всё тот же, — подумал я. — Зато костюм теперь не прилагается».

Съехавший галстук, дешёвую куртку и стоптанные ботинки персонал оценил мгновенно. Никто не кривился, не задерживал взгляд, не говорил свысока. И всё-таки я слишком хорошо знал эту вежливость: кошелёк посетителя здесь определяли раньше, чем он успевал представиться.

Пока меня вели к переговорной, я ещё раз перебрал в уме факты, которые удалось собрать. Позавчера банку подбросили копии накладных с подписью Самойлова и распечатку переписки, которую приписывали ему и руководству «СтройИнвестПлюса». Вчера мы проверяли намеченные на совещании зацепки. Гарник нашёл старый путевой лист, первоначальный заказ и сохранил в телефоне сообщение с новым адресом, полученное уже в рейсе. Катя выгрузила оригиналы Зоиных фотографий. Кравченко изложил всё письменно. Технолог отдельно подтвердил, что на снимках совпадают маркировка материалов, оттенок и обработка. Всё это ещё не доказывало вину Веденина или Аверьянова, зато надёжно подтверждало сам маршрут партии. Над бумагами я просидел почти всю ночь.

Вера ждала меня в небольшой, но дорогой переговорной. На столе из полированного дерева стояли два графина с водой и лежала тонкая серая папка. Левина выглядела как всегда безупречно. Она сидела, чуть подавшись вперёд, и при моём появлении жестом указала на кресло напротив.

— Садитесь, Алексей Дмитриевич, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом. — Вы ознакомились с материалами?

— Да, Вера Дмитриевна. Я прочитал всё, что вы прислали, — ответил я, усаживаясь и кладя на стол свой потрёпанный блокнот. Заляпанная кофе обложка на фоне полированной столешницы смотрелась откровенно убого.

— Тогда вы понимаете банковскую логику. — Она открыла серую папку и указала на верхний лист. — Заёмщиком выступает компания Самойлова. Он подписал кредитный договор как директор, дал личное поручительство и передал квартиру в залог. Все распоряжения о переводе средств на счёт субподрядчика тоже подписывал он. Далее, согласно анонимно присланной распечатке, Самойлов якобы отдавал Иванчуку распоряжения о переводе части сумм в наличный расчёт.

Она сделала паузу, отпила воды и закончила:

— Алексей Дмитриевич, вы понимаете, какую картину видит банк?

— Да, — кивнул я. — Они видят, что деньги выданы, заёмщик ими распорядился, а теперь отказывается возвращать долг, придумывая историю о том, что его обманули.

— Я рада, что вы это понимаете.

Личное я мысленно задвинул подальше. Сейчас передо мной сидела не женщина, ночевавшая на моём диване, а представитель банка, готовый взыскать с клиента пятнадцать миллионов.

— Вера Дмитриевна, — я открыл блокнот на первой странице. — Я буду с вами честен. — Она кивнула. — И я не стану делать вид, что мой клиент ни в чём не виноват. Я признаю те факты, которые подтверждаются документами.

Она чуть наклонила голову, изучая моё лицо. Очки сползли на кончик носа, но она не стала их поправлять.

— Признаёте? — переспросила она с лёгким недоверием.

— Да. Самойлов подписывал распоряжения. Часть расчётов проводилась наличными. Законность и назначение этих платежей ещё надо проверять, но сами операции были, спорить с этим глупо.

— Вы понимаете, к чему ведёт такое признание?

— К тому, что кредит придётся возвращать. Компания — заёмщик, Самойлов — поручитель. Если купленные на кредитные деньги материалы исчезли, обязательство перед банком от этого не исчезло. Поэтому списания я не прошу. Пусть Самойлов уже сейчас платит ту часть, которую мы не оспариваем. По сумме, связанной с перенаправленной поставкой, предлагаю отсрочку на время проверки.

Я замолчал. Обычно в таких переговорах должник выбирал одну из двух крайностей: не признавал ничего или просил простить всё. У нас положение было хуже, зато честнее. За собственные подписи Самойлов отвечал. Но и взыскивать с него спорную часть, не разобравшись, куда ушёл оплаченный банком товар, было рано.