– А именно? – оживился он.

– Я дам вам возможность атрибутировать работу. Вы сможете сделать качественную копию для вашего семейного архива или музея.

Ларин смотрел на меня долго и пристально. Он явно пытался понять мои мотивы, но ответа у него не было. Так что… на моё предложение он ответил не сразу:

– Вы говорите так, будто это ваше личное наследие, – произнёс он. – Но отказываться от этого я не буду.

– Это сложнее, чем вы думаете, – ответил я.

Ларин кивнул и следом, достал из внутреннего кармана своего пиджака плотную визитку на матовой бумаге и протянул мне.

– Если вы когда‑нибудь столкнётесь с обстоятельствами, которые требуют большего, чем просто знание закона… – Ларин сделал паузу. – Я помогу вам. Вам нужно будет только позвонить.

– Но почему? Какие обстоятельства? Вы о чём‑то конкретном⁈

Он опять ответил не сразу… думал, видимо, как правильно было ответить.

– Как сказать, – он улыбнулся. – Я знал Ольгу Петровну. Артура Альбертовича лично не знал, но следил за его делами, видел на заседаниях и профессиональных мероприятиях.

– И, общаясь с вами, понимая о вас хоть что‑то… я вижу, что вы мне его напоминаете. Знаете… приятно встретить человека, похожего на того, кого ты уважал.

– Мы разве похожи?

– Да! Но чем – я не скажу. Скажу другое… – он перешёл на шёпот. – Если у вас в руках когда‑нибудь окажутся документы Громова по его последнему делу, и вы не будете знать, что с ними делать, – приходите ко мне. Я чувствую, что в этой истории есть загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Я вижу в вас азарт… знакомый мне! Но… учитывая вашу покупку, – он заулыбался. – Я всё равно не могу понять, кто… кто для вас Артур и его семья.

Я взял визитку.

– Михаил Сергеевич, – ответил я, пряча визитку в карман. – Я запомню.

Ларин коротко кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на него, а затем развернулся к столу. Парнишка, один из работников аукционного дома, только что закончил упаковывать мою покупку.

Я только было потянулся к картине, как боковым зрением заметил движение вдалеке. Обернулся, увидел у стеллажей мужчину… и я узнал его. Это был представитель Аверьянова. Человек из окружения моего бывшего клиента, который стоял у моей могилы и улыбался.

«На… – чуть было не матюгнулся. – Нет, на сегодня с меня хватит всех этих игр!»

Я взял картину, прижал её к груди и быстро направился к выходу.

Домой я вернулся через два часа… пришлось толпиться на общественном транспорте, хотя… я мог просто вызвать такси, и заплатить кредиткой. Но я не стал пользоваться этим. Я зашёл в квартиру, снял куртку, бросил её на вешалку и разулся.

Потом я осторожно взял свёрток, внёс его в комнату и положил на обеденный стол. Затем… медленно срезал ножом скотч, снял пузырчатую плёнку и начал убирать крафтовую бумагу…

Картина была ещё прекраснее, чем казалась в зале… я провёл пальцами по раме и улыбался. Да что тут таить‑то? Я водил рукой по картине и рыдал. Это… моя память! То, что оставила моя мама!

Когда я переносил картину, чтобы поставить её к стене, кое‑что произошло… послышался звук, и вес картины, как будто бы изменился. Я аккуратно положил картину лицевой стороной вниз и начал осматривать. Задняя сторона была закрыта плотной картонной накладкой, которая закреплялась по периметру маленькими гвоздиками и…

Я внимательно осмотрел накладку.

«СТОП!»

Это была не фабричная работа мастерской. Края накладки были подрезаны неровно, явно вручную. А гвоздики… их было восемь. Четыре по длинным сторонам и четыре по коротким. Забиты они были под углом в сорок пять градусов, с очень характерным загибом шляпок наружу.

Я смотрел на эти гвоздики, и моё горло перехватило… а я ведь сам подбивал рамы для своих первых, по‑настоящему ценных для меня вещей. Я забивал гвозди именно так – под сорок пять градусов, по одной простой причине… чтобы кое‑что там спрятать…

Я смотрел на эту картину и понимал: это не просто удача… это что‑то волшебное, не иначе!

И тут я вспомнил. Десять империалов. Я спрятал их здесь в начале нулевых – и совершенно забыл. Если, конечно, за прошедшие годы задник никто не снимал.

Я положил картину на стол и поплёлся к ящику с инструментами. Достал оттуда отвёртку, пассатижи и… замер.

«Нет…»

Надо было сделать всё красиво и правильно. Нельзя торопиться. И тому была причина…

Если я сейчас просто вырву картонку, сломав гвозди, то уничтожу часть упаковки. Любой эксперт увидит следы грубого вскрытия. А если внутри лежит что‑то, представляющее не только сентиментальную, но и материальную ценность, мне придётся объяснять происхождение этих вещей.

Если империалы по‑прежнему лежали в раме, а я просто пошёл бы к дилеру, меня могли обвинить в сокрытии находки. Особенно если моя бывшая жена узнала о тайнике и подняла бы шум после появления монет на рынке.

Один необдуманный шаг – и вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объясняться в кабинете следователя, почему районный юрист с просрочками по микрозаймам вдруг начал тратить «сказочные суммы» покойного Громова.

Поспать у меня не получилось. Я долго искал в сети похожие случаи, проверял, кому теперь юридически могли принадлежать спрятанные монеты, и к утру принял решение.

Ровно в восемь ноль‑ноль я набрал номер Льва Аркадьевича Рубина. Я надеялся, что в это время Рубин не спал… и удача вновь улыбнулась мне!

– Алло? – голос Рубина был бодрым. – Это кто⁈

– Алексей Смирнов, – подавив зевок, ответил я.

– Кто… – только было ответил он, как на фоне слышался звонок посуды и женский голос, видимо, он завтракал. – Маша, я же говорил…

Затем наступила тишина: видимо, мой собеседник отключил микрофон. Через полминуты он ответил:

– Что случилось?

– Лев Аркадьевич, прошу простить меня за столь ранний звонок, у меня… будет к вам нестандартная просьба.

– Какая?

– Вы входите в попечительский совет фонда и хорошо знаете людей в «Ауруме». Мне нужно организовать вскрытие лота в присутствии представителя аукционного дома и профильного реставратора.

– Хм… зачем⁈

– Без них я не могу тронуть задник картины. Мне правда очень нужна ваша помощь.

Рубин помолчал. Я слышал, как он отложил что‑то – наверное, чашку.

– Лот… а, я понял, та картина, за которую вы заплатили сто тысяч?

– Да. Чуть больше, если честно…

– Вы нашли что‑то в картине? – оживился Рубин. – Драгоценности? Вы же… вскрыли⁈

– Я картину не вскрывал. Но знаю, что должно быть внутри.

– И что же?

– Десять золотых империалов. Если, конечно, их за прошедшие годы никто не забрал.

– Не понимаю, почему вы не проверили?

– Мне нужен протокол вскрытия. Я хочу обезопасить находку от нежелательных последствий.

По ту сторону послышалось сопение. Рубин думал.

– Думаете, они всё ещё там?

– Надеюсь, – не стал врать. – Вы сможете помочь?

– Я свяжусь с «Аурумом». Адрес?

Я продиктовал. Рубин, если честно, был шокирован, что ему нужно ехать в Бутово, но не отказал. Через полтора часа Лев Аркадьевич стоял в моей тесной кухне вместе с Андреем Сергеевичем Лобановым, реставратором аукционного дома.

Рубин брезгливо осмотрелся и прокомментировал:

– Для юриста вашего уровня вам бы жильё получше… да и подальше отсюда.

– Что имеем, то имеем, – улыбнулся я и поставил чайник. – Вы… чай будете?

Одного его взгляда хватило, чтобы понять: задерживаться здесь он не хотел. Лобанов принёс небольшой кофр с инструментами, лампу с лупой и планшет для видеофиксации.

– Вы знаете, как проходит процедура? – спросил реставратор, настраивая камеру на штативе так, чтобы она захватывала стол целиком.

– Разумеется. Мы снимаем непрерывное видео, – начал я. – Сначала фиксируем состояние рамы со всех сторон. Затем я аккуратно извлекаю гвоздики, не повреждая дерево.