– Я подготовлю всё так, чтобы неожиданностей не было.

Заключительный предварительный просмотр проходил в том же особняке на Пречистенке, но на втором этаже, в зале, который обычно использовался для выставок. Стены были белыми, без единой картины. Освещение – рассеянное, дневное, от потолочных панелей. Пол – паркет, светлый, с годовыми кольцами, которые говорили о том, что дерево было старым и дорогим. По периметру стояли витрины с лотами – каждая подписана номером, с описанием и оценкой рядом. Народу было немного: человек тридцать, может, сорок. Люди ходили вдоль витрин, рассматривали предметы, переговаривались вполголоса.

Я пришёл за час до официального начала. Рубин ждал у входа вместе с Мариной Евгеньевной Кравцовой – женщиной лет сорока пяти, в строгом тёмно‑синем костюме, с короткой стрижкой и взглядом, который я бы назвал «корпоративным рентгеном».

– Марина Евгеньевна, – Рубин представил меня. – Это Алексей Дмитриевич Смирнов, юрист. Он подготовил решение по лоту номер двенадцать.

Кравцова окинула меня взглядом от рубашки до ботинок. Я хотя бы успел привести себя в порядок: одежда оставалась старой, но была чистой и аккуратной.

– Поняла, – кивнула она. – Марина Евгеньевна Кравцова. Я слушаю ваше предложение.

– Марина Евгеньевна, – я раскрыл папку. – Ситуацию с лотом вы уже знаете.

Она кивнула, хотя я не спрашивал.

– Я предлагаю заменить лот на равноценный предмет той же категории с публичным объявлением.

– Какой предмет? – на её лице появилась заинтересованность.

– Акварель Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка выше, чем у той, которую донор решила отозвать. Триста двадцать тысяч. Период – тот же, что и у отозванной работы. Провенанс проверен.

Кравцова взяла лист с описанием, прочитала, вернула:

– А объявление? Что именно будет сказано?

– Текст следующий, – я протянул ей лист. – «Уважаемые дамы и господа, лот номер двенадцать отозван донором по личным обстоятельствам. Фонд благодарит донора за жест доброй воли и сообщает, что лот заменён на равноценный предмет из собрания фонда – акварель Константина Сомова „Натюрморт с веером“. Фонд благодарит спонсора торгов – компанию „Гарант‑Страхование“ – за поддержку и понимание в условиях изменённой программы».

Кравцова прочитала текст дважды. Потом подняла глаза:

– А почему не сказать, что донор – ненадёжный партнёр? – спросила она сухо.

– Потому что это не так. Донор воспользовалась своим правом по договору. Если фонд публично раскритикует донора, другие доноры не передадут работы в следующий раз. Это удар по фонду, а не по спонсору.

Кравцова помолчала, подумала, затем кивнула:

– А если кто‑то из участников заранее заявил интерес к лоту номер двенадцать и не согласен на замену?

– Его уведомят до начала торгов и дадут возможность отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит останется на счёте до завершения аукциона либо будет возвращён по общим правилам. Это указано в пункте четыре.

– А если никто не согласится участвовать в торгах по замене?

– Тогда фонд снимет лот. Но я полагаю, что желающие будут. Сомов – имя известное, и оценка выше, чем у отозванной работы.

Кравцова прочла протокол от первой строки до последней, затем приложила к нему доверенность: право согласовывать изменения программы и рекламного размещения у неё было. После этого подписала документ.

– Хорошо, я согласна. Но если на торгах произойдёт что‑то непредвиденное, решение принимается в моём присутствии.

– Разумеется.

Следом подписи поставили Рубин от имени фонда и менеджер «Аурума», утвердивший дополнение к перечню лотов. Теперь замена держалась не на устной договорённости, а на полном комплекте документов.

Рубин забрал протокол и посмотрел на меня. В его взгляде было что‑то, что я не сразу определил. Потом понял: удивление. Не показное – внутреннее, тихое, как у человека, который ожидал одного, а получил совсем другое.

– Смирнов, – сказал он, когда Кравцова отошла. – Скажите, а вы раньше работали с аукционными домами?

– Было, – ответил я честно. Точнее, Громов работал. Смирнов – нет.

– Оно и видно, – Рубин отошёл к витрине с лотом номер двенадцать, где уже стояла акварель Сомова вместо отозванного пейзажа. – Вы говорите об этом так, будто знаете процесс изнутри.

Просмотр начался через полчаса. Люди входили, брали каталоги, шли вдоль витрин. Я стоял у стены и наблюдал. Несколько участников подошли к лоту номер двенадцать, прочитали обновлённое описание, посмотрели на Сомова. Один – мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке – спросил у аукциониста:

– А где пейзаж? Который в каталоге?

– Лот отозван донором, – ответил аукционист. – Заменён на равноценный. Информация будет объявлена перед началом торгов.

Мужчина посмотрел на Сомова, потом в каталог, потом снова на Сомова.

– Заменён на Сомова? – переспросил он. – Ну, это даже лучше.

Он кивнул и пошёл к следующей витрине. Никакого скандала. Никаких возражений. Никто не потребовал снять свою предварительную заявку.

Рубин подошёл ко мне, когда просмотр заканчивался:

– Смирнов, – он говорил тихо, наклонив голову. – Я оформил вам персональное приглашение, о котором вы говорили Семёну. После этого останется пройти проверку, подтвердить лимит и внести обеспечительный депозит – тогда вы станете участником торгов.

– Лев Аркадьевич, большое спасибо!

– Не благодарите, – он протянул мне конверт. Внутри лежало именное приглашение за его подписью и с печатью фонда.

После просмотра я вернулся к Когану и положил перед ним приглашение Рубина. Семён Борисович долго ворчал про мою финансовую безответственность, затем потребовал расписку и письменное условие возврата. Если я ничего не покупал, пятьдесят пять тысяч из возвращённого депозита должны были сразу уйти ему. Если покупал – эта сумма становилась моим долгом перед конторой и погашалась из будущих гонораров. Только после этого Коган согласился одолжить недостающее.

В тот же вечер я прошёл проверку и внёс на счёт фонда сто тысяч рублей обеспечительного депозита: сорок пять своих и пятьдесят пять Когана. С учётом комиссии мой предельный удар молотка составлял восемьдесят пять тысяч – эту сумму я и указал как лимит. Через два часа пришло подтверждение: участник торгов номер семьдесят три, Смирнов Алексей Дмитриевич. Гостевой билет аннулировали и заменили номером участника.

Если я ничего не куплю, депозит вернётся, причём доля Когана – сразу ему. Если куплю, обеспечение зачтут в оплату, а превышать установленный лимит я не имел права.

На торги я пришёл на следующий день. И главный зал аукционного дома «Аурум», как оказалось, был не таким уж и большим. Я привык, наверное, к более масштабным площадям, а здесь было мест человек на тридцать, не больше.

Но самое главное: пока я бродил по залу, я видел лица людей из моего прошлого. Например, у витрины с бронзовой статуэткой стоял Андрей Павлович Гнедич – коллекционер, который когда‑то купил у меня партию серебряных ложек через посредника. Затем мы встретились с ним в суде по разные стороны баррикад…

У окна разговаривал с кем‑то Виктор Ильич Меньшутин – владелец галереи на Покровке, который дважды проигрывал мне дела о провенансе. Я не подходил к ним. Я просто стоял и смотрел, и каждый раз, когда узнавал знакомое лицо, внутри что‑то сжималось. А потом я увидел то, ради чего пришёл сюда.

«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания».