– Да, всё верно.

– Семён Борисович сказал, что у вас есть предложение?

Я кивнул.

– Хорошо, тогда присаживайтесь. Только сразу скажу: у меня остался один день. Торги завтра, и я не могу допустить скандала.

– Лев Аркадьевич, – я сел напротив него и раскрыл блокнот. – Давайте я сначала сформулирую проблему так, как я её понимаю. Если вдруг я ошибусь, вы меня поправите.

Он кивнул, и я перечислил всё, что услышал от Семёна Борисовича.

– Верно, – Рубин снял очки и протёр их. – Но вы не сказали главного. Спонсор – «Гарант‑Страхование». Их представитель будет присутствовать на торгах лично. Их генеральный – Николай Эдуардович Вихров – хочет, чтобы лот остался в программе, потому что их логотип напечатан в каталоге рядом с этим номером, и удаление лота – это, по его словам, репутационный ущерб.

– А донор? Почему передумала?

– Не знаю. Говорит, что передумала, и всё. Женщина упрямая, как оказалось, и с такой просто бесполезно разговаривать! – Рубин предугадал мой следующий вопрос: – Фонд уже пробовал договориться.

– Так, ладно, – протянул я. – А условия передачи какие? У вас был договор? Письменное согласие?

– Да, договор о передаче предмета фонду для реализации на благотворительных торгах. В нём есть пункт: донор вправе отозвать работу до начала торгов, уведомив фонд не менее чем за пять дней. Она уведомила за шесть. То есть формально имеет право.

– А спонсорский договор?

Рубин передал мне вторую папку. Конкретная работа была указана в приложении, но прямого запрета на замену не существовало: изменения программы допускались по письменному соглашению фонда и спонсора при сохранении объёма рекламного размещения. Значит, юридический коридор у нас был. Оставалось провести через него новую работу и не нарушить права участников.

– Тогда первый вопрос: почему фонд не удалил лот, когда получил уведомление?

Рубин помолчал:

– Потому что каталог уже был в печати. Уведомление пришло на следующий день после отправки тиража.

– Понятно. Второй вопрос: может ли фонд заменить лот на другой предмет с той же оценкой?

– Технически – да. Но нужно согласие спонсора.

– Согласие спонсора… хорошо. А на что именно?

– На замену, – нахмурился он. – Это же очевидно! И лот должен быть в той же категории!

– Лев Аркадьевич, – я положил ручку на блокнот. – Я могу вам предложить следующее… Во‑первых, нам нельзя обманывать покупателей. Фонд обязан объявить, что лот отозван донором и заменён на равноценный предмет. Покупатели должны знать, что покупают. Второе: мы не нарушаем права донора. Договор позволяет ей отозвать предмет – мы оформляем отзыв письменно и возвращаем ей работу. Третье: мы не наносим репутационного ущерба спонсору, потому что лот остаётся в программе. Номер в каталоге – тот же. Категория – та же. Логотип спонсора – на своём месте. Единственное отличие – вместо одной работы появляется другая, и это объявляется открыто.

Рубин смотрел на меня из‑под густых бровей. Потом взял каталог, пролистал до страницы двенадцать, посмотрел на лот и вернулся к началу.

– А если спонсор скажет «нет»?

– Замена лота с публичным объявлением не ударит по его репутации, с чего бы вдруг ему отказываться? Более того: я предлагаю включить в объявление благодарность спонсору за поддержку фонда в условиях изменённой программы. Спонсор получает не просто сохранение логотипа, но и публичное признание его гибкости и лояльности.

Рубин улыбнулся, услышав ответ, и медленно кивнул:

– Хорошо… – он смаковал слово. – Звучит очень хорошо, но… на что менять?

– У фонда же явно есть архив, – я это прекрасно понимал. Мне даже не нужно было детально рассматривать их каталог. Уж немало времени на это было потрачено. – И там наверняка есть позиции, которые не выставляли ранее. Если среди этих работ найдётся что‑то сопоставимое по оценке и периоду – это и есть замена.

Рубин встал, подошёл к шкафу, достал папку.

– Есть, – сказал он после минуты просмотра и показал мне бумаги.

В папке лежало описание акварели Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка была даже выше: не триста, а триста двадцать тысяч. Период совпадал, а свежее экспертное заключение по провенансу датировалось сегодняшним утром.

– Поэтому её не успели включить в основной каталог? – спросил я.

Лев Аркадьевич улыбнулся:

– Именно. Проверка завершилась слишком поздно. «Аурум» готов принять работу, но только отдельным дополнением к перечню лотов.

– Значит, достойная замена у нас есть.

– Тогда… – протянул Рубин и сделал паузу, как шахматист перед решающим ходом. – Что будем делать дальше?

Я по его ухмылке понял, что он проверяет мои навыки и знания, после чего всё расписал.

Нужен был не один протокол, а целая короткая цепочка. Сначала – письменное подтверждение отзыва и акт возврата работы донору. Затем – решение фонда о замене, согласие уполномоченного представителя спонсора и дополнение к перечню лотов, которое подпишет «Аурум». После этого оставалось уведомить участников, ранее заявивших интерес к номеру двенадцать, и подготовить текст объявления со сцены. В нём следовало прямо указать, что прежняя работа отозвана донором и заменена другим предметом.

Рубин услышал всё, что хотел, и задумался. Его пальцы забарабанили по столу – но не нервно, а ритмично, как у человека, который считает.

– А участники, которые заранее заявили интерес именно к лоту номер двенадцать? – спросил он. – Если кто‑то регистрировался ради этой работы и не согласен на замену, он должен иметь возможность отказаться.

– Конечно. Я предлагаю включить в протокол пункт: участника уведомляют о замене до начала торгов, после чего он вправе отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит при этом регулируется правилами аукциона и не превращается в задаток под конкретную работу.

Рубин замолчал, ну и я, собственно говоря, не особо торопился нарушать ход его мыслей. Терпеливо дожидался, когда он скажет хоть что‑то.

– Молодой человек, – Рубин наконец заговорил. – Как давно вы работаете у моего старого друга?

– Несколько недель.

– Несколько недель, – он повторил, как будто пробовал эти слова на вкус. – Семён Борисович мне сказал, что вы – стажёр. Но стажёры обычно не говорят о репутационном ущербе спонсора и протоколах согласования.

Я не ответил. Рубин встал, подошёл к окну, постоял там, потом вернулся.

– Хорошо. Я принимаю ваше предложение. Готовьте документы. Но у меня есть условие.

– Какое?

– Вы лично присутствуете на предварительном просмотре и контролируете, чтобы всё прошло так, как вы описали. И если что‑то пойдёт не так – вы решаете это на месте.

– Договорились.

– Тогда подпишите здесь, – он протянул мне лист. – Это поручение на подготовку документов и участие в переговорах по замене лота. От фонда подпишу я, Семён Борисович уже согласовал вашу работу со стороны консультации.

Я подписал поручение со своей стороны. Рубин поставил подпись от имени фонда и убрал лист в папку.

– И ещё одно, – он посмотрел на меня поверх очков. – Я слышал… от Семёна, что вы хотите попасть на субботние торги?

Ответом был короткий кивок.

– Зачем?

Я был рад, что он задал этот вопрос, а также был рад тому, что Коган сболтнул лишнего, и это сыграло мне на руку. Так что я был готов к ответу:

– Мне нужно увидеть, кто участвует, кто покупает, как устроен сам процесс – по профессиональным причинам.

– По профессиональным, – он повторил. – Хорошо. Если предварительный просмотр пройдёт без скандала, я оформлю вам персональное приглашение как член попечительского совета. Но обеспечительный депозит вы вносите самостоятельно.

– Разумеется.

Я встал, пожал ему руку:

– Лев Аркадьевич, один вопрос. Кто представляет спонсора на переговорах?

– Марина Евгеньевна Кравцова. Заместитель генерального «Гарант‑Страхования». Жёсткая. Не любит неожиданностей.