Там было семь фамилий и ни одной знакомой. Но тут случилось нечто: отозвалась память тела, когда я остановился на имени – Рубин Лев Аркадьевич.

Я, то есть прошлый Смирнов, виделся с ним у Когана. Лев Аркадьевич был клиентом нашей конторы, причём давним, постоянным. Семён Борисович возился с его делами уже лет восемь… там были типичные дела: договоры аренды, налоговые споры, мелкие имущественные вопросы.

Рубин входил в попечительский совет фонда. Значит, он мог оформить мне персональное приглашение. Оставалась одна проблема: выйти на него я мог только через Когана, а Семён Борисович доверием клиентов не торговал.

Я убрал телефон во внутренний карман куртки и направился к метро.

В кабинете Когана пахло так, как всегда: бумага, кофе, который Тамара Петровна приносила ему каждое утро в одной и той же кружке с отколотым краем. А ещё прибавился запах табака. Коган сидел за столом, заваленным папками, и курил, глядя в монитор. Когда я вошёл, он не поднял головы, но тик левого века, его вечный барометр, участился.

«Странно, – подумал я, анализируя увиденное. – Раньше он хотя бы не курил прямо в кабинете». Но затем мой взгляд зацепился за бумаги, которые он держал в руке. «Удача!»

Точнее, он держал не бумаги, а папку жёлтого цвета, на которой значилась фамилия Рубина… Что‑то в последнее время мне прямо везёт.

– Семён Борисович, – я закрыл за собой дверь. – Мне нужна помощь.

– Э‑э‑э, – он выпустил дым и наконец посмотрел на меня. – О чём речь? Денег, если что, ещё не было!

– Да я не о деньгах, – я посмотрел на стул, затем на начальника, и тот кивнул, мол, садись. – Речь о торгах. Благотворительный аукцион, который пройдёт в эту субботу.

Коган медленно опустил папку, которую держал в руке, и снял очки. Его тик усилился – верный признак того, что он заинтересовался.

– «Аурум»? – переспросил он. – Что тебе нужно от них? Дело?

– Дела нет… ну, в смысле, по нашей теме. Мне просто нужно попасть туда как участник.

– Зачем?

Я помолчал, подбирая формулировку. Скрыть личную причину было соблазнительно, но просить начальника об услуге, начиная с прямой лжи, я не хотел. Поэтому сказал правду – настолько, насколько мог.

– Меня интересует один из лотов, связанных с Громовым. Кроме того, на торгах будут люди из его прежнего круга. После слов Веденина мне важно увидеть состав участников и понять, какие связи всплывут вокруг распродажи. Никаких тайных встреч и разговоров с фигурантами дела – только официальное мероприятие, где я буду зарегистрирован под собственным именем. Если обнаружится что‑то существенное, сразу передам Корнееву.

Коган постучал пальцем по столу. Тик немного утих.

– Э‑э‑э, мы вообще‑то договорились: без поездок, свидетелей и самостоятельных разговоров по делу Громова.

– Я не собираюсь никого разыскивать или допрашивать. Посещу торги как покупатель. Если ко мне обратится кто‑то из гостей, поддержу обычный разговор, но к фигурантам не полезу. Любую значимую информацию передам Корнееву.

Коган помолчал, затем нехотя кивнул:

– Один шаг в сторону от этого – и закончишь своё расследование в тот же день. А теперь другое. Ты понимаешь, что любой аукционный дом – это приличная площадка. Туда ходят люди, у которых фамилии… подразумевают под собой суммы, где нулей не меньше шести. А ты… ты себя видел? Тебя за швейцара примут!

– Поэтому я и пришёл к вам. У вас есть клиент, который входит в попечительский совет фонда. Лев Аркадьевич Рубин.

Коган замер. Рука с сигаретой остановилась на полпути к пепельнице.

– Откуда ты знаешь про Рубина? Так, стоп, – нахмурился он. – Он‑то там каким образом⁈

– На сайте увидел. Состав попечительского совета публикуется в открытом доступе. Семён Борисович, мне нужно персональное приглашение от члена совета. Рубин может его оформить – если вы нас познакомите.

Коган раздавил сигарету в пепельнице. Встал, подошёл к окну, постоял спиной ко мне. Потом обернулся:

– Э‑э‑э, Рубин… не наш клиент, а мой! И он мне доверяет как близкому другу!

«Близкий друг?» – мысленно усмехнулся я.

– И я не собираюсь тратить это доверие на то, чтобы устроить моего стажёра на благотворительные торги.

– Я не прошу вас устраивать меня. Я прошу вас познакомить меня.

– Зачем?

– Потому что у Рубина проблема. И я могу её решить.

Коган сел обратно. Тик почти исчез – это означало, что он перестал нервничать и начал думать.

– С чего ты взял, что у него проблема?

– У вас на столе лежит папка… она же здесь неспроста?

Коган смотрел на меня долго, молча, потом достал свежую сигарету, закурил, щёлкнул зажигалкой.

«Похоже, дело Рубина успело довести его до второй сигареты подряд».

– Э‑э‑э, ладно. В общем, Рубин звонил… один из доноров фонда снял лот после того, как каталог уже был разослан.

– Что за лот?

– Акварель начала века оценкой в триста тысяч. Донор – вдова художника, которая передала работу в фонд, а потом решила, что не хочет продавать. Но спонсор, который финансирует торги, требует, чтобы лот остался в программе. Спонсор – страховая компания, их логотип напечатан в каталоге рядом с номером лота. Если лот исчезает, спонсор считает это нарушением договорённостей.

– Почему донор сняла лот?

– Никто не знает. То есть Рубин не знает. Женщина позвонила в фонд, сказала, что передумала, и всё. Фонд в панике. Торги – послезавтра. Каталог уже разослан трёмстам адресатам. Лот указан на странице двенадцать.

– А если заменить лот?

– Э‑э‑э, не всё так просто. Спонсор платит за присутствие конкретного лота в программе. Номер лота привязан к их спонсорскому взносу. Просто выкинуть? Это будет скандал. Для замены нужно корректно оформить возврат работы донору, получить согласие спонсора и решение фонда. А времени, как ты понимаешь, нет!

Я подался вперёд. Общая идея решения лежала на поверхности. Сложность заключалась в другом: за один день законно вывести старую работу из программы, согласовать новую сразу с фондом, спонсором и аукционным домом, а затем не дать участникам заявить, что их ввели в заблуждение.

– Семён Борисович, могу ли я взять это дело? Пожалуйста!

Он сощурился, но сразу не согласился. Сидел и думал, глядя то на папку, то на меня.

– Э‑э‑э, если ты провалишься – я потеряю клиента.

– Не потеряете. Я вас ещё ни разу не подводил.

Ответом был короткий кивок, после чего Семён Борисович достал телефон и начал тыкать в экран:

– Лев Аркадьевич? Добрый день. Это Коган. Да, я обдумал ваш вопрос. Э‑э‑э, у меня есть человек, который может помочь. Молодой юрист, работает у меня. Да, завтра утром? Хорошо. Он приедет.

Он положил трубку и посмотрел на меня:

– Завтра, девять утра. Адрес… – он назвал адрес и записал на листочке. – … Остоженка, особняк… И это, Смирнов…

– Да?

– Э‑э‑э, если ты скажешь хоть одно лишнее слово и я потеряю друга, я тебя уволю. Сразу же!

– Не скажу.

В особняк Рубина я прибыл за двадцать минут до обозначенного времени. Меня встретила домработница – женщина лет пятидесяти, в белом переднике, с таким выражением лица, будто я был бельмом на глазу. Но Рубин, видимо, предупредил, потому что она провела меня в кабинет без лишних вопросов.

Сам Рубин был уже стариком семидесяти лет, невысоким, плотным, с густыми седыми бровями и руками, которые говорили о том, что он не только сидел в кабинетах. На столе перед ним лежал каталог торгов фонда, рядом стоял графин с водой и лежали очки в роговой оправе.

– Смирнов? – он поднялся, протянул руку.

Рукопожатие как раз говорило о том, что руками он работал, и очень долго. Я приветливо улыбнулся: