«Или о низшем», — вздохнула я.
Потому что в глазах вокруг меня сверкали азарт и любопытство, а вовсе не желание поразмыслить над преходящестью всякого обстоятельства, в котором бывает заключён дух, — включая, конечно, и саму жизнь.
Я скрестила руки на груди:
— Ну, приступайте.
К чести ребят, растерялись они ненадолго. Нюра бойко перечислила главные цели обряда: чтобы дух почившего нашёл свою дорогу в верхние слои, это во-первых; и чтобы тело не стало обителью для гостя, это во-вторых.
Природе свойственна дуальность. Как есть светлое и тёмное, мужское и женское, так всякие явления бывают противопоставлены друг другу, оставаясь при том частями одного целого. Свобода души и свобода тела; плоть уходит в землю и разлагается, но дух поднимается ввысь и собирается из рассеянного облака света в чистое сияние. Каждая часть этой пары скрывала в себе свой собственный дуализм: душе следовало открыть врата освобождающей песнью и дать опору свечным кругом.
Всякий природный закон повторяется внутри себя, от общего к частному, и порядок вещей сворачивается вечным фракталом, как ветвь папоротника.
Хоронить полагалось на кладбище, на котором каждая новая могила обрядом привязывалась служителем ко всем уже существующим — это делало защиту от гостей надёжнее. К счастью, тащить «образец» на кладбище Дивноводного никто всё-таки не собирался. Петя уважительно подал мне пальто, и я, всё ещё не веря, что позволила втащить меня в эту ерунду, пошла вслед за оживлённо обсуждающими детали школьниками на задний двор.
Кто-то раздобыл лопату, Ксенька притащила откуда-то полотенце (надеюсь, что не из столовой, или что по крайней мере его потом не подложат тихонько обратно). Вокруг установили свечи, Нюра листала песенник. Соня сидела на корточках и гладила кошку по морде.
— Её дух уже ушёл, — негромко сказала я ей, краем глаза наблюдая за тем, как ребята повторяют порядок ритуальных действий. — Она уже не с нами.
— Я знаю, — буркнула Соня.
— Ты проводила её, — так же мягко говорила я. — Верно?
— Я… сказала пару слов.
— Слова — это форма для душевного движения. Остриё сознания. Оно позволяет нам управлять намерениями точнее и тоньше, но первична — воля. Ты умеешь сделать свою мысль действием. Это хороший навык для служительницы.
Девочка посмотрела на меня, как на дуру.
— Меня научил дядя.
— Он тоже мог бы стать хорошим служителем.
— Но тушку он велел сжечь!
Я вздохнула. Сжечь — это хороший способ защитить тело от гостей; надёжнее кладбища, откровенно говоря. Но из земли душа может уходить ввысь столько, сколько потребуется: годами, иногда и десятилетиями. А провожать умеет не каждый служитель — да и прибирать тела иногда приходится и простым людям.
— Дядя не станет меня учить, — сказала девочка, когда условные похороны кошки почти подошли к концу. — По-настоящему.
«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», — сказал мне шаман Уэмо.
— Он не станет, — я кивнула. — Я могу.
🜛🜛🜛
«Похороны» прошли неплохо. Никто, конечно, не произносил слов и не рисовал жестов — это было бы кощунственно, — но саму структуру ритуала ребята воспроизвели уверенно, и смысл действий разобрали на вполне приемлемом уровне. Кошку предали земле, а потом Соня зажгла над могилкой спичку и держала её, пока огонь не опалил пальцы.
Я смотрела на неё в эфире и молчала. Если она захочет — она придёт.
Над Дивноводным понемногу густел вечер. Темнело по-ноябрьски рано; хотя сумерки висели здесь непривычно долго, уже сейчас мне приходилось немного напрягать глаза, чтобы различать ветви деревьев. Был понедельник, и дома меня ждали остывшая печь, вчерашний хлеб и намерение варить чечевичный суп, которое слабело с каждой минутой.
Я не сомневалась: я зажгу свет, и уже через пять минут негромко стукнет калитка. Дима наколет дров и принесёт в прихожую полное ведро, поцокает языком у печи, сунет нос в бак для воды. Потом вытянет ноги на моей крошечной кухне и будет рассказывать байки о безымянных пациентах из времён практики в городской больнице, а я буду пить чай и жмуриться, как Арсу над миской сметаны.
Боже, я избрала служение Тебе, но меня ослепила гордыня: все эти несколько недель мне просто нравилось слушать его болтовню и рассказывать о мистике, и в наших вечерах я не видела совершенно ничего странного.
— Я пойду тогда, — исподлобья сказала мне Соня Чернова. У её ног был высыпан десяток догоревших спичек. — Доброго вечера, Натлексевна.
— Доброго вечера, — эхом отозвалась я.
И заставила себя выйти из уютной тени уснувших на зиму яблонь.
В школе на первом этаже ещё было людно: в спортзале мальчишки выпендривались друг перед другом на брусьях, в нескольких классах шли уроки, а в коридоре второго этажа уныло завывал хор. Я постояла немного в дверях, порываясь то снять шарф, то запахнуть его плотнее. Наконец стянула пальто, сунула нос в столовую.
Почти все кастрюли были пусты, единственная работница намывала плиту. Но на раздаче стояли стаканы с компотами, а на подносе под полотенцем были выложены жареные пирожки — всего по пятнадцать сколов штука.
Я взяла сразу два, с картошкой и с повидлом. А потом удачно поймала в дверях Петра Васильевича и попросилась в библиотеку.
Он смотрел на меня с сомнением и поглядывал на часы. Я клятвенно обещала закрыть двери собственноручно, занести ключи к нему домой и передать из рук в руки.
— Только из уважения к вам, — вздохнул Пётр Васильевич. — Только для вас, Наталья Алексеевна.
Я поблагодарила и нарисовала в воздухе короткий знак.
Ничего особенно интересного в библиотеке не было: учебники, хрестоматии, классическая литература и несколько сборников сказок для младших ребят. Электрические лампы давали холодный и слишком яркий, режущий глаза свет; пахло сухостью и старыми книгами.
Я прошла между полок, бездумно гладя пальцами корешки.
Что я делаю? Почему? Зачем?
Мы прекрасно общались с Димой много дней. Тогда я была почти преступно слепа и не замечала знаков, даже весьма прозрачных, но теперь я прозрела. Мои глаза открыты, я вижу ими столь же ясно, сколь ясно я слышу эфир своим чувством.
Пусть даже в первый момент несвоевременное открытие — в связи с Димой, шишками, вечерними визитами и держанием за руки, — ввело меня в затруднение. Следовало ли мне пресечь всё это на корню? Или встречаться с простым человеком без оглядки на собственные приоритеты? У обоих вариантов были свои преимущества и недостатки; такова двойственная природа вещей…
Мне совершенно точно не следовало позорно прятаться в библиотеке. Я должна была просто поговорить с ним, как говорят о таких вещах взрослые люди — откровенно и честно. Именно так поступают все, кто уважает себя и других.
К сожалению, я так и не могла определиться, что именно мне следует сказать — и, главное, как.
Почему вообще я придаю всему этому такое значение? Как будто инквизитор не может позволить себе небольшую интрижку с симпатичным мужчиной!..
Вот и преимущество: он симпатичный.
И недостаток: «интрижка».
А мне тридцать один год, мне стоило бы думать о замужестве, семье, детях… не об интрижке с фельдшером в глубокой провинции, из которой я уеду по весне!
С другой стороны, холостого служителя, с которым я могла бы связать себя узами брака, в Дивноводном всё равно не наблюдалось.
Или вовсе не в этом дело. Не в «интрижке». Но всё прочее есть гордыня, непозволительная для служителя.
Я вздохнула и потёрла глаза. Выбрала для себя томик Кудрявцева и несколько часов ломала зрение о моноширинный шрифт с засечками, а голову — то о витиеватые сравнения людей с червями и собаками, то о бегущие по кругу сомнения.
«Холодный разум и умение принимать решения, — строго напомнила я себе, — есть благодетели. Стремительность движения, ясные духовные ориентиры и навык видеть тонкие явления эфира отличают хорошего инквизитора от плохого».
