Но они не были инквизиторами. Они не достигли старших ступеней. Они были… людьми.

Служение очищением — единственное из всех, что связано с насилием. Конечно, главная цель нашей работы — защищать; увы, иногда ради этого приходится разрушать и приносить вред. Невозможно жить в обществе и ни разу не услышать, как над человеком был прочитан экзорцизм, и от того он сошёл с ума. Невозможно ни разу не увидеть, как горит дом или участок леса — горит сам собой, без спичек и без бензина, горит высоким бездымным пламенем, а человек в серебряных наручах на него смотрит.

Я зло дёрнула браслеты. Я могла бы их снять — на это не было никакого запрета, — но предпочитала даже спать в серебре и никогда не расставалась ни с мягкими полосами металла, ни с колбой ляписа. Это привычка, выросшая из понимания: гости встречаются куда чаще, чем принято думать. И если наткнёшься на такого, хорошо иметь возможность ударить сразу.

Вздохнула. Под ногами шуршали листья, я раскидывала их носками сапог. Улица была незнакомая — раньше у меня не было времени бродить по Дивноводному без дела, — но это всё ещё была жилая, «зимняя» часть посёлка. Судя по табличкам, улица называлась Дужной: видимо, за то, что изгибалась полукольцом. Я примерно представляла, что она должна дальше упереться в Крайнюю, а оттуда мне будет нетрудно дойти до дома.

Надеюсь, мы не столкнёмся с Димой на дороге. Это было бы чрезвычайно неловко.

Я пнула особенно выразительную гору опавшей листвы и едва не поскользнулась на коварном ледке.

Репутации инквизиторов не помогало и то, что простые люди довольно плохо понимали, что такое гости. Они могут проникать в людей, и тогда люди вдруг совершают много грехов… и инквизиторы умеют это видеть… может быть даже, инквизиторы умеют видеть грехи… заглянет тебе в глаза, да и поймёт, что ты изменяешь жене. И прочтёт такой экзорцизм, что после него ты только и сможешь, что пускать ртом пузыри!

Это всё ерунда, конечно. Но простые люди немногое понимают в материях Тайного знания, а человеческая болтовня распространяется быстрее Уроков.

Боялись инквизиторов в разной степени. Кто поглупее и верит в байки про пронизывающий взгляд, тот складывает в кармане кукиш и переходит на другую сторону дороги; такие были и в Дивноводном, но я давно перестала на это обижаться. Кто по работе связан с Орденом — как Зоя Игнатьевна, или Пётр Васильевич, или глава посёлка, который сейчас был в отъезде и не торопился показываться мне на глаза, — те больше опасались Орденского возмездия и неподъёмных штрафов. Но бывали и люди вроде хозяина Арсу, который просто считал моё служение чем-то далёким и его не касающимся.

В общем, я могла принять тот факт, что Дима кое-что понимает о Тайном знании и при этом меня не боится. И ему, может быть, скучно сидеть без дела, а ещё интересно разговаривать со мной обо всяком, поэтому он и напрашивается в гости и сидит на моей кухне часами. Мы правда хорошо болтали, сложно сказать даже, о чём именно — как будто бы обо всём сразу.

Но одно дело — приятельствовать от одиночества и безделья, пусть даже и с женщиной.

Совсем другое — проявить романтический интерес.

Костя был из Ордена. Мы несколько лет жили вместе и расстались летом: он прошёл посвящение на двенадцатую ступень, а я — нет, и это как-то очень быстро разрушило всё между нами. Может быть, если бы успели пожениться, если бы у нас были дети, всё сложилось бы иначе. Но наша связь не успела закаменеть достаточно, чтобы пережить моё тогдашнее разочарование — и его достижения.

А тут — ухаживает.

Обычный человек. Поселковый фельдшер, который умеет конопатить окна, водит смешную красную машину и много смеётся в бороду. Любитель зайцев и большой болтун. Ему лет-то сколько вообще? Я могла поручиться, что старше него: Диме вряд ли исполнилось тридцать, а мне уже тридцать один год.

Ухаживает…

И у меня всё в прошлом, да ведь? Ступени посвящения, долгие часы над философскими трактатами, экзорцизмы, ритуалы очищения. Злобные мертвецы, одержимые люди. Пламя, земля, пламя. Это всё в прошлом. Я должна уже привыкнуть к тому, что для меня всё закончилось. Теперь я служу знанием, учу школьников в глубинке.

Я теперь такая же, как Лена, которая могла раньше жестами и волей закрыть внутреннее кровотечение, а потом — выучилась на медсестру, чтобы продолжить работать с тяжёлыми больными и помогать докторам в меру своих новых сил.

И Орден, конечно, навсегда во мне, но разве я не имею права теперь…

В этой мысли было что-то кощунственное, и я не стала её додумывать. К счастью для моей выдержки, как раз в этот момент дорога, которой я шагала, уткнулась в другую. Я заозиралась и почти сразу наткнулась взглядом на деревянного зайца.

Он был всё такой же синий, яркий и блестящий, с мелкими серебристыми пятнышками и полосами шерстинок. Заяц сидел на задних лапах, смешно подняв одно ухо вверх и сложив пополам второе; морда у него была удивлённая и хитрая, и казалось, что он вот-вот дёрнет носом.

Я подошла ближе, положила ладонь на тёплое дерево. В передних лапках заяц держал крупную кедровую шишку. Странно, что я не заметила её в прошлый раз.

Я так и гладила зайца по ушам, когда от ворот раздалось:

— Опять вы!

🜛🜛🜛

— Здравствуйте, Уэмо, — вздохнула я. — Не хотела вас беспокоить, просто проходила мимо.

Шаман стоял, держась одной рукой за опорный столб, а другой — за ручку калитки. Дом и двор за ним было почти не видно, будто он специально старался скрыть их от посторонних глаз, зато сам Уэмо был в этот раз одет куда колоритнее, чем в прошлую нашу встречу: на нём была объёмная куртка из пятнистой шкуры, а к шлёвкам самых обычных рабочих штанов был пристёгнут лисий хвост.

— Мёдом тебе здесь намазано, что ли, — буркнул шаман.

Его взгляд — острый и откровенно недружелюбный, — воткнулся мне в лицо крючком и держал крепко.

Я могла бы врезать по нему серебром и полюбоваться, каким вежливым он станет после этого. Но Учение помимо всего прочего говорило о воздержанности, а бить людей за дурной нрав было очевидно невоздержанно.

— Очень красивый заяц. Тонкая работа, им хочется любоваться.

— Любуйся, — милостиво разрешил мне он. — Издалека! Хоть до дороги отойди, всё бы глаза мозолила поменьше!

Я послушно сделала два шага назад, и шаман подобрел:

— То-то же. Ходит тут, светится, что твой фонарь… давно у нас таких не было. Да, почитай, и никогда не моей памяти.

— Вы ощущаете меня в эфире? — заинтересовалась я.

Шаман недовольно скривил губы.

— Мне говорят о тебе духи.

— И что же они говорят?

— Всё тебе нужно знать…

Я промолчала. Шаман молчал тоже. Я теперь стояла на дороге, и он мог бы, наверное, уйти, но так и стоял в проходе и разглядывал в упор.

Глаза у него были такие тёмные, что радужка совсем сливалась со зрачком. Если бы я любила страшные сказки, я сказала бы, что его глаза совершенно чёрные. Но у людей не бывает чёрных глаз.

— Нравится? — вдруг спросил он. — Мой заяц.

— Очень светлая работа, — сказала я. — Я не знаю, как называете это вы, но у вас хорошая рука. Эта вещь несёт в себе благословение.

— Это не вещь.

— Эта… статуя.

— Ну, может быть. А духи говорят о тебе много всякого. Говорят, например, что ты боишься тёмной комнаты.

Он так и смотрел на меня в упор, а я с трудом сдержала дрожь.

Если бы он сказал, что я боюсь темноты, я бы посмеялась над ним. В темноте для меня не было ничего пугающего; я умела справиться со всем, что в ней скрывалось.

Но он сказал — «тёмной комнаты».

А он был шаман. Просто какой-то шаман в глубинке, выходец из малого народа, он носил звериные шкуры и говорил с духами, а ещё, наверное, бил в бубен или что там делают шаманы. Он не был не то что посвящённым — он не был даже прихожанином нашей церкви! Откуда бы ему знать о тёмной комнате?

— Не понимаю, о чём вы.