Может быть, было что-то ещё, что он планировал попросить «по-дружески».

Я пообещала себе быть осторожнее и внимательнее вслушиваться в досужую Димину болтовню. Потому на следующий день мои подозрения только усилились: около одиннадцати утра Дима появился за моей калиткой в одном только пушистом свитере — день был неожиданно тёплым, — опёрся на забор и наблюдал с улыбкой, как я натягиваю сапоги и запихиваю косу под шарф.

— Доброе утро, Наташа. Ловите!

Я не поймала. Даже не пробовала ловить: такие глупые рефлексы из будущих инквизиторов выбивают не позже шестой ступени. Мало ли какой дрянью может кинуть в тебя одержимый! Наставники подлавливали нас на вполне невинных, хоть и неприятных вещах, вроде разваливающихся в ладонях навозных комьев. А вот гость мог швырнуть нечто гораздо, гораздо худшее.

Дима посмотрел на меня с удивлением — даже брови поднялись. Я хмуро пихнула брошенный предмет носком сапога. Он не взорвался, конечно, просто покатился по дорожке.

Это была шишка. Самая обычная шишка, хоть и очень крупная — я не видела таких больших раньше. На всякий случай сверившись с эфиром и увидев в слоях только тусклую светлую искру, я взяла её в руки и покрутила.

Шишка с трудом помещалась в ладони и казалась почему-то тёплой, словно напиталась летним солнцем и всё ещё хранила его в себе.

— Это кедровая, — сказал Дима, так и не отклеившись от забора. — Идёте на службу?

— Конечно, — я снова поправила шарф и сунула шишку в глубокий карман шерстяного платья. — Вы тоже?

— Конечно, — в тон мне ответил Дима и приглашающе подал руку.

Его глаза смеялись, как будто я чем-то очень его развеселила. От этого моя выпестованная годами службы паранойя топала ногами и звонила в самый главный колокол здания нашей Ложи. Я кое-как утрамбовала её в желудке — это было нисколько не проще моей борьбы с капризной косой, — и вышла за калитку.

— По-правильному наш кедр называется сосной, — рассказывал Дима по пути к церкви.

И, откровенно выпедриваясь, назвал этот самый местный-кедр-который-на-самом-деле-сосна тремя словами на латыни.

В остальном в кедре не было ничего такого уж примечательного. В глубине леса есть кедры, которым несколько сотен лет, но вблизи к Дивноводному таких никто не знал. Орехи местным разрешалось собирать без ограничений, только делать это нужно было не раньше осени, чтобы не ранить деревья срывом незрелой шишки; правда, этим и занимались разве что пара упрямых старух, которым больше нечем были заняться. Они говорили, будто отвар хвои помогает при простудах, слабостях и сердечных болезнях, а ядра кедровых орешков толкли в пыль и смешивали с травами и мёдом, чтобы получить терпко-сладкие конфетки, от которых дети болели реже и лучше учились.

А шишка была тяжёлая. Я всё крутила её в кармане, перебирая чешуйки. Интересно, хватило бы этой шишки, чтобы накормить всех моих школьников? Может, так они поняли бы из Беседы хотя бы четверть.

🜛🜛🜛

На службе читали Урок о святителе Максиме Говорящем, служившем исцелением. Около тысячи лет назад он вынес Тайное знание за пределы своего братства, чтобы лечить простых людей без оглядки даже на их веру; за это его исключили из числа посвящённых и пытали калёным железом, а потом — замуровали в крепостной стене, где он скончался от жажды несколько суток спустя.

Урок этот читали часто, я слышала его много десятков раз и помнила все его символические обороты, даром что неопытный чтец не всегда умел правильно их озвучить. Обсуждение Вера Павловна провела достойно, не запнувшись ни разу и не смешавшись даже в ответ на весьма каверзный вопрос о том, почему же Максим, могущественный целитель, не мог поддерживать в себе жизнь дольше.

Откровенно говоря, слушала я вполуха. Меня немного оправдывало то, что я старалась следить за слушающими. Их было много — по головам я насчитала сто двадцать четыре человека, что примерно соответствовало числу жителей от десяти лет и старше. Были здесь и Андрей Андреевич, и Татьяна, и Светочка, и многие другие, знакомые мне только на лицо люди. Предсказуемо не обнаружилось вейского шамана Уэмо — но если помимо него и были люди, пропустившие еженедельную службу, то их не было много.

— Хочу вас кое-куда пригласить, — хитро сказал Дима, когда я только поднялась со стула. — Вы ведь едите мясо?

С учётом того, что он наблюдал, как я покупаю у Татьяны шмат свиного сала, этот вопрос явно был задан из вежливости.

Я смотрела на него немного хмуро, в упор. И Дима сдался:

— Сегодня у Зыковых собираются, Борис Евгеньевич угощает оленем.

Как я поняла из разговоров в магазине, в Дивноводном почти не охотились, и глубоко в лес никто не ходил. Летом здесь находилось достаточно другой работы, куда более прибыльной, а зимой человека в лесу поджидает немало угроз. Добытый олень был, наверное, редким событием.

— И что же — всех подряд?

Дима пожал плечами:

— Здесь принято дружить с соседями.

Мы вышли из церкви. В глаза ударило солнце — почти все деревья уже стояли голые, только кое-где держались упрямые полулысые липы и темнела хвоя. Тихо… в тонких слоях — только покой и благостность.

— Наташа? Идёмте?

Я моргнула, выныривая из эфира.

— Да, да. Конечно. Извините, я немного отвлеклась.

И я послушно положила руку на его локоть. Не идти было бы не вежливо, тем более что служителю не следует ставить себя над прихожанами.

Люди со службы понемногу расходились, и человеческий поток действительно не разбивался на десятки ручейков, как неделей ранее, а лился и лился в сторону Четверговой улицы.

— Что они с ним будут делать? — скованно спросила я по пути. — С оленем.

— Жарить, — невозмутимо ответил Дима.

К моему облегчению, никакой окровавленной оленьей туши во дворе Зыковых не было. Борис Евгеньевич — тщедушный на вид усатый дядька, так и пышущий охотничьей гордостью, — хвастался, что заметил рогатого там, где пересекаются ручей и тропа к ключу Сой-Ань.

— Иду — а он смотрит на меня своими глазищами!..

Борис Евгеньевич не ходил в лес без ружья и с армейских времён славился точностью выстрела, так что судьба неосторожного оленя была предрешена.

Добыт зверь был ещё в пятницу. Потом его приволокли в посёлок, спустили кровь, разделали, а мясо частью отправили сушиться над сосновой щепой, частью — в заморозку, а частью вымачивали в здоровой бадье. К седмице Борис Евгеньевич накрутил из своей добычи деликатесов и теперь хвалился ими перед соседями.

— Печёночка в жиру, — любовно говорил он, устраивая шампуры над огнём. — Вы посмотрите, кусочки один к одному, а запах, м-м-м…

Во дворе пахло кровью. Я имела дело с разделкой животных — когда твоя родня держит ресторан, невозможно ни разу в жизни не столкнуться с полутушей коровы, сверкающей на тебя из темноты осколками хребта, — но это совсем не значит, что мне это нравилось.

— Сутки вымачивал, чтобы без горечи!..

Уличный очаг у Зыковых тоже был на загляденье: большой, круглый, с монструозной решёткой. На длинный стол притащили хлеб и мелко порезанный лук, хозяйки раскладывали по мискам солёные огурцы и мочёные грибочки, а тётя Нонна, у которой я брала яйца, принесла странного вида желтоватый рулет. Ставили и бутыли, графины, Зоя Игнатьевна приволокла сразу две трёхлитровые банки с яблоками в сиропе.

Дима попросил миску и высыпал в неё ядра кедровых орехов, заявив, будто они «от нас с Наташей».

— Но это не мои орехи, — негромко сказала ему я.

— А какая разница?

Я смешалась.

Олень оказался весьма хорош собою: жестковатый и с лесным душком, как любая дичь, он был приготовлен умело и с очевидной любовью. Почему-то особенно хорошо олень шёл с маринованным чесноком и под охотничьи байки Бориса Евгеньевича, который — якобы — той весной голыми руками отбивался от медведя.

За забором, буквально в нескольких шагах, был сделан небольшой фонтанчик. Четверговая улица начиналась почти от самой церкви и была близка к более богатой, гостевой части Дивноводного, и сюда даже дотянули трубу от скважины. Фонтанчик был слегка покосившийся, а бронза постамента вся покрылась зеленью, зато вода лилась чистая, солёная и такая ледяная, что сводило зубы.