— И свои герои, — добавила Линна, с улыбкой оглядывая друзей.
А вечер продолжался. Танцевали все: и послы, и придворные, и рихтэны, которые, как оказалось, умели двигаться так, что даже пол под ними будто подстраивался под ритм.
Линна и Алор кружились в танце, не отпуская друг друга, и в этом движении было всё: и радость, и обещание, и тихая уверенность, что впереди их ждёт не просто жизнь, а целая вселенная, которую они будут открывать вместе.
Где-то в углу мадам Бёрн наконец-то позволила себе чуть расслабить плечи и тихо сказала Грачу:
— Ну что ж… Кажется, мы справились. Хотя, признаться, я до последнего боялась, что они сбегут в обсерваторию и поженятся там, среди телескопов.
Грач хмыкнул:
— Это было бы в их духе. Но, к счастью, протокол соблюдён. А остальное… остальное уже их история.
И он был прав.
История Линны и Алора только начиналась — среди звёзд, среди друзей, среди смеха, слёз и тысяч маленьких мгновений, из которых и складывается настоящее счастье.
А потом была их ночь.
Алор внёс её на руках в спальню — не спеша, будто боялся спугнуть мгновение, будто само время решило замедлиться, чтобы сберечь эту тишину. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая весь мир: дворцовые коридоры, шёпот слуг, далёкие голоса, даже эхо отцовского благословения осталось где-то там, снаружи. Здесь, внутри, был только мягкий свет свечей, дрожащие золотые блики на стенах и дыхание друг друга, ставшее вдруг самым важным звуком во вселенной.
Линна обняла его за шею, прижалась лбом к его плечу и тихо рассмеялась — смех был не весёлым, а трепетным, как первый шаг по тонкому льду, когда знаешь, что под тобой бездна, но не боишься, потому что рядом — он.
— Ты дрожишь, — прошептал Алор, опуская её на пол, но не отпуская, удерживая в кольце рук, будто хотел убедиться, что она настоящая, не сон, не отражение в иллюминаторе, не мечта, которую космос подбросил ему, чтобы потом безжалостно отнять.
— Не от холода, — призналась Линна, поднимая на него глаза, в которых плясали отсветы пламени. — От того, что это наконец-то происходит. Что мы здесь. Вместе. И никто не скажет: «Не сейчас», «Подожди», «Это не для тебя».
Алор улыбнулся так, что в улыбке этой было столько нежности, что Линна позабыла о всех своих страхах перед первой ночью, где она познает, что такое страсть мужчины.
— Теперь всё только для тебя, — сказал он, проводя ладонью по её волосам, распутывая тонкие ленты, снимая невесомую вуаль, которую на неё накинули перед церемонией, словно хотели прикрыть её свет, а она всё равно пробивался сквозь ткань. — И для нас.
Он наклонился и коснулся губами её лба — сначала осторожно, будто ставил печать, закрепляя обещание. Потом — висков, где пульс бился так отчаянно, что казалось, он может разбудить даже спящие звёзды. Потом — шеи, где кожа была тоньше и отзывалась на каждое прикосновение дрожью, похожей на музыку.
— Знаешь, о чём я думал, когда летел к тебе? — тихо спросил он, не отрываясь от её кожи, шепча слова прямо в тепло её тела.
— О чём? — прошептала Линна, закрывая глаза, позволяя себе раствориться в этом голосе, в этих руках, в этой правде, которая теперь принадлежала только им двоим.
— О том, что если выживу, если вернусь, больше не буду тратить ни минуты на сомнения. Буду говорить. Буду касаться. Буду смотреть на тебя так, будто вижу впервые и в последний раз одновременно.
Она открыла глаза, потянулась к его лицу, провела пальцами по скулам, по твёрдой линии челюсти, по изгибу бровей.
— Тогда не останавливайся, — попросила она, и в голосе её не было ни кокетства, ни игры, только искренность, прозрачная и глубокая, как космическая пустота, только тёплая, живая, дышащая. — Говори. Касайся. Смотри. Пусть эта ночь будет нашей вселенной.
И он не остановился.
Его руки скользили по её плечам, по спине, по талии, осторожно, почти благоговейно, будто она была самым хрупким и самым прекрасным, что ему доверили держать. Он снимал с неё детали свадебного наряда одну за другой — не торопясь, будто каждое движение было частью ритуала, который они создавали сами, без жрецов и свитков, только дыханием и прикосновением.
— Ты такая красивая, — прошептал он, когда последние ленты упали к её ногам, и она осталась перед ним не как принцесса, а как женщина, которая выбрала его, и этим выбором сделала его сильнее, чем любое оружие, мудрее, чем любые карты звёздного неба.
— Это ты делаешь меня красивой, — ответила Линна, кладя ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено, отчаянно бьётся его сердце, и понимая, что её собственное бьётся в том же ритме, будто кто-то настроил их на одну частоту ещё до того, как они встретились. — Когда ты смотришь на меня так, будто я — целый мир.
— Ты и есть целый мир, — сказал он, касаясь губами её губ уже не осторожно, а уверенно, давая понять: он здесь, он настоящий, он никуда не исчезнет. — Мой мир. И я буду беречь его.
Их поцелуи становились глубже, откровеннее, в них растворялись все слова, все тревоги, все «а вдруг» и «что если». Оставались только чувства — чистые, острые, настоящие. Линна обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, будто хотела втянуть его в себя, сделать частью своей крови, своего дыхания, своей судьбы.
Алор подхватил её и опустил на постель, ложась рядом, не нависая, а оставаясь рядом — равным, партнёром, тем, кто не берёт, а спрашивает, даже без слов. Его пальцы скользили по её коже, запоминая каждый изгиб, каждую линию.
— Скажи, если будет слишком, — прошептал он, заглядывая ей в глаза, и в этом взгляде было столько заботы, столько трепета, что у Линны на мгновение перехватило дыхание.
— Не будет, — ответила она, притягивая его к себе, целуя в уголок губ, потом в шею, потом снова в губы, уже смелее, уже увереннее. — Потому что это ты. И я хочу каждую минуту, каждый миг, каждую секунду этой ночи провести с тобой.
И ночь раскрылась перед ними, как звёздная карта, где каждая точка — это прикосновение, каждый маршрут — это шёпот, каждая галактика — это чувство, которое они создавали вдвоём.
Его руки были опытными и крепкими, движения — неторопливыми и деликатными, будто он боялся повредить что-то бесценное. Линна таяла в его объятиях, и никогда прежде не испытывала такого оглушающего, жаркого блаженства, никогда не думала, что головокружение может быть приятным, а дрожь — естественной.
Она выгибалась в его руках, мурлыкала что-то, даже не замечая этих смешных звуков. Обхватила руками его шею, вытянулась, прижалась, растворилась, раскрылась навстречу его огню и нетерпению, словно цветок, который всю жизнь ждал именно этого солнца.
Их движения стали смелее, откровеннее, в них не было ни стеснения, ни страха, только жажда друг друга, только желание стереть любые границы. Линна выгибалась навстречу ему, шептала его имя, будто это было заклинание, способное удержать этот миг навсегда. А он отвечал ей — не словами, а прикосновениями, каждым движением, каждым вздохом, каждым мгновением, когда их сердца бились в одном ритме, таком бешеном, таком настоящем, что казалось, будто сама ночь подстраивается под него.
Время потеряло смысл. Минуты растягивались в века, а секунды сгорали, как звёзды, падая в бездну и вспыхивая снова. Потолок исчез, стены растворились, и вместо них было небо — бескрайнее, усыпанное огнями, которые теперь принадлежали только им. Звёзды не просто смотрели на них — они танцевали, сплетаясь в узоры, в мелодии, в песни, созданные специально для этой ночи.
Потом страсть снова взяла верх, закружила их в вихре, где не было ни прошлого, ни будущего, только «сейчас», только «здесь», только они. Их движения стали единым танцем, древним, как сама жизнь, и новым, как первая звезда на ночном небе. Танцем, в котором не было правил, только чувства, только доверие, только любовь, ставшая огнём.
Ничего не осталось — только бездна и бесконечное небо, только маятник, раскачивающий два тела по сумасшедшей амплитуде, от жизни к смерти, от конца к началу, и уже нет нужды сжимать руки, потому что сплавлены воедино кровь и плоть, кожа и дыхание, но и разомкнуть эти объятия невозможно, ибо как разорвать то, что от века было едино и лишь по глупому недоразумению столько времени не могло этого понять?
