Но главное — он не расстался с оружием даже ради бала. Клинок по-прежнему покоился в ножнах у бедра, а на запястье тускло поблёскивал тонкий браслет-клип с парой скрытых лезвий — вещь, о которой знали немногие. Это не было демонстрацией силы: Алор никогда не стремился кого-то напугать. Просто он твёрдо знал: в первую очередь он — телохранитель принцессы. И никакая торжественность, никакие шелка и золото не могли заставить его забыть об этом.
Он стоял чуть в стороне, в своей привычной позе — руки свободно опущены, плечи прямые, лицо спокойное, почти бесстрастное. Но стоило Линне подойти, как в его глазах мелькнуло то, что она научилась замечать только в последние дни: не просто внимание, а искреннее, тихое восхищение, будто в них на мгновение зажглись те самые звёзды, о которых он ей рассказывал.
— Ты прекрасна, — сказал Алор тихо, так, чтобы слышала только она.
Линна улыбнулась и в этой улыбке было не столько торжество, сколько облегчение: рядом был тот, кто видел не наряд, не титул, а её саму.
— Ты готова? — тихо спросил он, чуть склонив голову, и в его голосе не было ни давления, ни спешки, только спокойная уверенность, которая сама по себе уже была опорой.
Линна глубоко вздохнула, расправила плечи и попыталась улыбнуться и на этот раз улыбка вышла не натянутой, а почти настоящей.
— Готова, — ответила она, хотя внутри всё ещё подрагивало, как натянутая струна. — Или буду готова, когда ты будешь рядом.
Алор едва заметно кивнул — не как слуга, принимающий приказ, а как союзник, который слышит и принимает её слова.
— Тогда пойдём, — спокойно сказал он. — И помни: если станет слишком шумно или слишком ярко, просто посмотри на меня. Я буду там. Всегда.
И с этими словами он чуть отступил, освобождая ей путь, но оставаясь ровно на полшага впереди, так, чтобы в любой момент успеть прикрыть, если вдруг что-то пойдёт не так.
В сопровождении Алора и свиты из нарядных фрейлин, принцесса прошествовала по галерее, и услышала восхищённые перешёптывания, которые летели от группы к группе, смешиваясь с шорохом платьев и звоном украшений. Но Линна почти не слушала их: она чувствовала на себе не сотни взглядов, а один — тот, что принадлежал Алору.
Она появилась в пиршественном зале перед всеми гостями и на мгновение в зале будто стало тише. Её длинное платье струилось и переливалось, словно было соткано из сапфировых нитей, и выгодно подчёркивало её стройную фигуру. Тонкую талию охватывал золотой пояс, усеянный крупными рубинами, будто каплями застывшего огня. По всей ткани вился сложный узор из золотых нитей, а там, где ткань ложилась складками, разноцветными искорками вспыхивали разбросанные по поверхности бриллианты, словно кто-то рассыпал по платью осколки света.
Волосы её были уложены в сложную причёску: часть прядей оставили свободно виться у лица, чтобы смягчить торжественность, а в локоны вплели тонкие серебряные нити и крошечные жемчужины, будто сама луна поделилась с ней своим сиянием.
Принцесса мягко и грациозно прошла через зал к королевскому столу в сопровождении придворного советника и своего телохранителя. Она двигалась так, что каждый её шаг казался частью танца, и гости невольно задерживали дыхание, боясь пропустить хоть одно мгновение.
Линна села во главе стола, который стоял на небольшом возвышении рядом с отцом. Сам Велдор Третий сиял, словно начищенная монета: его роскошные одежды и тяжёлая мантия, расшитая гербами королевства, переливались в свете канделябров, а на груди сверкал орден Солнца — знак власти и чести. Он смотрел на дочь с гордостью, и в этом взгляде было что-то большее, чем родительское одобрение: он видел, как она выросла, и это наполняло его тихой, почти сокровенной радостью.
И когда все были в сборе, наступил тот самый час — час представить тех самых загадочных рихтэнов, о которых шептались в каждом уголке Тринадцати королевств. Церемониймейстер сделал шаг вперёд, и его голос, обычно сдержанный и ровный, вдруг обрёл торжественную глубину:
— Дамы и господа, позвольте представить почётных гостей этого вечера!
В зале воцарилась тишина — не та, что рождается из почтения, а та, что приходит от затаённого дыхания, от ожидания чего-то необыкновенного. Даже пламя свечей будто притихло, отбрасывая длинные, трепетные тени.
Двери в дальнем конце зала медленно распахнулись, и в проёме возникли фигуры, от которых у многих перехватило дух. Впереди шёл Дарквен — высокий, прямой, с той спокойной уверенностью, которая не нуждается в словах. Рядом с ним — Кэйрон: в его взгляде читалась не просто внимательность, а способность замечать то, что другие пропускали. Чуть позади, сохраняя ровный строй, следовали Рамэль, Сэмэль и Вэллэн.
Они вошли не спеша, без показной торжественности, но каждый их шаг отдавался в зале особой тишиной, будто само пространство уступало им дорогу. Их крылья, сложенные за спиной, не выглядели громоздкими: скорее, они казались продолжением их самих. При каждом движении ткань камзолов едва заметно колыхалась, и серебряные застёжки вспыхивали холодным огнём, подчёркивая сдержанную, но неоспоримую силу.
Все взгляды были устремлены на них — на эти крылья, на непринуждённую осанку, в которой чувствовалась не поза, а природная лёгкость. На то, как легко они шли, будто пол под ними был не камнем, а воздухом, и каждый их шаг звучал не стуком сапог, а шёпотом ветра.
Парадные камзолы из плотной ткани глубокого синего и угольно-чёрного цвета сидели на них безупречно. Серебряные застёжки и тонкие узоры на воротниках не кричали о богатстве — они рассказывали о достоинстве. В этом наряде чувствовалась сдержанная сила, как в лезвии клинка, который не выставляют напоказ, но знают, что он всегда готов защитить.
Гости замерли, боясь спугнуть момент. Кто-то невольно задержал дыхание, кто-то едва слышно прошептал: «Они… настоящие».
Дарквен остановился в нескольких шагах от королевского стола, слегка склонил голову — не в низком поклоне, а в жесте уважения. Его воины и друзья встали рядом, сохраняя тот же спокойный, собранный вид, будто даже в этом море взглядов они умели оставаться собой.
Велдор поднялся, и в его глазах вспыхнуло то самое тепло, которое бывает, когда сбывается нечто важное.
— Добро пожаловать, — произнёс он, и голос его прозвучал не как формальное приветствие, а как искреннее приглашение. — Сегодня этот зал — ваш дом. Пусть здесь не будет чужих. Пусть здесь будут только те, кто готов стоять плечом к плечу.
Дарквен снова чуть склонил голову, и на этот раз в его сдержанном кивке читалось: «Мы принимаем это приглашение. И будем достойны его».
Гости то и дело украдкой поглядывали в их сторону, перешёптывались, кивали друг другу, будто пытались разгадать секрет: как можно выглядеть так спокойно среди всего этого блеска, будто бал — не испытание, а просто ещё один день. Кто-то шептал, что рихтэны — легенда, ожившая на глазах у всех. Кто-то — что они предвестники перемен. А кто-то просто любовался тем, как Рамэль чуть склоняет голову, слушая чью-то речь, или как Сэмэль едва заметно улыбается, будто знает шутку, которую не стоит произносить вслух.
Линна краем глаза ловила эти взгляды, эти шёпоты, и вдруг поняла: они не просто украшают бал. Они — его сердце.
Она чуть наклонила голову, встречая взгляд отца, и едва заметно кивнула — не как послушная дочь, а как союзница, как та, кто готов разделить с ним этот день и всё, что он принесёт.
Когда все наконец собрались, и были усажены за столы с яствами, музыканты ударили в барабаны, трубы пропели торжественный аккорд, и Велдор поднял руку, призывая к тишине. Но тишина получилась не строгой, а какой-то предвкушающей, будто все в зале затаили дыхание не из почтения, а из любопытства: что же будет дальше?
— Сегодня мы не просто принимаем гостей, — произнёс король, и голос его звучал твёрдо, но тепло, как у терранца, который говорит не с толпой, а с друзьями. — Пусть каждый из вас почувствует себя дома. Пусть никто не боится сказать лишнее слово или рассмеяться слишком громко.
