И дворец, повинуясь воле своего хозяина, расстался с привычной сдержанностью так решительно, будто стесняться ему было просто стыдно. Он надел свой самый роскошный наряд — да такой, что даже камни в стенах, казалось, засияли чуть ярче от гордости.
Тронный зал преобразился до неузнаваемости и теперь это было не просто место для церемоний, а настоящий гимн роскоши. Тяжёлые гобелены уступили место светлым полотнам с вышитыми созвездиями: казалось, кто-то аккуратно накинул на стены кусочек ночного неба, да так удачно, что звёзды будто подмигивали гостям. А в центре зала, там, где обычно проходили самые важные церемонии, расстелили огромный ковёр с узором, напоминавшим расправленные крылья. Словно дворец сам хотел сказать: «Сегодня здесь рады тем, кто умеет летать — и тем, кто просто умеет красиво стоять рядом».
В коридорах царила такая весёлая суматоха, что любой летописец, загляни он сюда, тут же бросил бы все хроники и начал сочинять балладу, да такую, чтобы её пели на всех пирах лет сто подряд.
Слуги носились туда-сюда с охапками цветов, таких пышных и душистых, что казалось, будто они не просто собрали букет, а прихватили с собой половину горного луга, да ещё и прихватили заодно пару бабочек и шмеля «для атмосферы».
Повара спорили о соусах с таким жаром, что даже кастрюли, казалось, слегка подрагивали от напряжения, а советник Грач, как всегда, ходил по залам, придирчиво щурясь, и время от времени бросал короткие, но ёмкие указания, от которых слуги не просто ускоряли шаг, а почти переходили на бег, стараясь одновременно не уронить цветы, не запутаться в шлейфах и не оказаться у Грача на пути второй раз.
А казначей, не отставая от короля ни на шаг, семенил следом, прижимая к груди гроссбух так, будто это был не учёт расходов, а священный артефакт, способный либо спасти, либо погубить королевство. Под мышкой у него торчала стопка счетов, а из глаз время от времени катились тихие слёзы — не от горя, а от священного ужаса перед итоговыми цифрами.
Его Величество, обойдя зал в последний раз, остановился посреди него, раскинул руки, будто хотел обнять всё это великолепие, и довольно произнёс:
— Вот теперь можно звать гостей. Пусть видят: Пятое королевство не просто живёт — оно празднует! И делает это так, что даже у времени от восторга перехватывает дыхание.
И, поправив мантию, чтобы складки легли идеально, как в лучших летописях, он гордо поднял голову. Корона сидела прямо, никуда не съезжая, и в её блеске отражался не только свет люстр, но и вся уверенность короля в том, что этот бал войдёт в историю.
К полудню начали прибывать гости, словно сама земля торопилась доставить их к этому великому дню. Правители из Третьего, Седьмого и Восьмого королевств прибыли лично — в сверкающих экипажах, под знамёнами своих домов, в окружении свиты, которая тянулась за ними, как шлейф из шёлка и стали. От остальных государств пожаловали послы и знатные вельможи, каждый в наряде, призванном не просто украсить бал, а рассказать целую историю о могуществе и славе своего двора.
Короли и королевы, принцы и принцессы, послы и советники стекались в Пятое королевство, как реки в море, и каждый приезд был маленьким спектаклем, поставленным с королевским размахом. Кто-то торжественно въезжал на коне, чеканя шаг по брусчатке так, будто каждый удар копыта должен был войти в летопись. Кто-то выходил из кареты с таким видом, будто только что спас мир по дороге и теперь снисходительно позволял себе немного отдохнуть среди простых смертных. А кто-то нарочно замедлял шаг, едва переступая порог, чтобы все успели его рассмотреть, оценить тяжесть драгоценных камней на груди и благородную строгость линий мантии.
Слуги, вышколенные до безупречности и одетые в ливреи Пятого королевства — глубокого сапфирового цвета с золотой каймой, — провожали гостей по анфиладам, где воздух уже звенел от предвкушения. Они вели их в роскошный зал, к столам, накрытым белоснежными скатертями, словно снежными полянами, и уставленным серебряной посудой, в которой отражались огни сотен свечей.
Во главе процессии шёл церемониймейстер — прямой, как шпага, и точный, как маятник часов. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, держался советник Грач, и в его взгляде читалось: ничто не ускользнёт, ничто не останется без внимания. Всё было под неусыпным контролем и даже само время, казалось, слушалось его тихих распоряжений.
— Вот это я понимаю, — тихо бормотал король, поправляя мантию. — Не просто гости. Это живая история, которая сама пришла к нам в гости. Пусть запомнят этот бал. Пусть рассказывают о нём внукам. Пусть даже немного завидуют, что не им довелось устроить такой праздник.
А зал между тем набирал силу: он наполнялся шёпотом шёлка, звоном украшений, сдержанными поклонами и многозначительными взглядами. Каждый новый гость добавлял в эту мозаику свой оттенок, свой цвет, свой вес, свою легенду. И теперь оставалось самое главное: не просто принять их, а показать, что Пятое королевство достойно стоять в одном ряду с великими державами и даже чуть впереди, потому что здесь умеют праздновать так, что само небо замирает от восторга.
Гости продолжали прибывать, и с каждым новым экипажем воздух в коридорах будто становился гуще от аромата духов, звона шпор и важности, которую все старательно демонстрировали. И вот, когда казалось, что зал уже полон блеска и титулов, у главных ворот раздался особенно торжественный звук труб — не громкий и грозный, а какой-то излишне мелодичный, будто музыканты пытались сыграть не сигнал, а романс.
Это прибыл принц Фэррис из Четвёртого королевства.
Он появился так, словно сам мир должен был на секунду замереть и восхититься: вышел из кареты, поправил плащ и тот взметнулся вокруг него облаком кружев, будто принц не из экипажа вышел, а вынырнул из шторма, который специально для него разыграли. Придворные дамы тут же переглянулись и едва слышно вздохнули: да, он был тем самым красавцем с аристократическим носом, о котором шептались в будуарах и из-за которого юные фрейлины роняли веера. А вот придворные советники, стоявшие чуть поодаль, тихо закатывали глаза, будто видели не принца, а особенно пышно украшенный фейерверк, который вот-вот грохнет и оставит после себя только запах гари и неловкость.
Костюм Фэрриса был настолько щедро усыпан кружевами, что казалось, будто он вышел не на приём, а на бал штормов и теперь ждал, когда ветер начнёт играть с его нарядом, как с парусами. Даже церемониймейстер, привыкший ко всяким причудам знати, на мгновение замер, будто пытался понять: это одежда или произведение искусства, которое вот-вот улетит?
А стоило принцу открыть рот, как всё встало на свои места.
— Принц Фэррис прибыл, — произнёс он, глядя не на собеседника, а чуть поверх его головы, будто обращался к невидимому летописцу, который должен был тут же всё записать золотыми чернилами. — И пусть этот бал станет достойным упоминания в хрониках. Пусть никто не скажет, что в этот день принц Фэррис был где-то не там или выглядел как-то не так.
Советник Грач, стоявший рядом, едва заметно поморщился, но тут же вернул лицу выражение каменной вежливости.
— Добро пожаловать, ваше высочество, — сдержанно произнёс он. — Мы счастливы видеть вас в Пятом королевстве.
Фэррис величественно кивнул, будто принимал не приветствие, а дань уважения от целого континента.
— Принц Фэррис слышит эти слова и ценит их, — продолжил он всё в том же тоне, будто его жизнь уже была летописью, которую все обязаны читать с благоговением. — И пусть все знают: сердце принца Фэрриса открыто для дружбы… и для великих дел. И, разумеется, для прекрасной принцессы Линны.
При этом взгляд его сам собой скользнул в сторону галереи, жадно выискивая объект своего обожания среди шёлков, перьев и сверкающих диадем. Казалось, даже его кружевной костюм чуть встрепенулся от волнения, будто и сам хотел поскорее увидеть ту, ради которой стоило надевать столько слоёв изысканной ткани.
А «объект обожания» в этот самый момент вовсе не блистал в центре зала и не принимал восторженных поклонов. Линна стояла в своих покоях перед зеркалом и придирчиво оглядывала своё платье и причёску, затем подмигнула отражению и, наконец, вышла в коридор. Её взгляд сам собой нашёл Алора. В чёрном камзоле, с серебряной вышивкой по краям и на воротнике, он выглядел безупречно и в то же время не как придворный, а как тот, кто привык стоять на границе света и тени. Серебряные нити лишь подчёркивали строгость линий, не смягчая их, а словно очерчивая силу.
