— Я не обвиняю. Я говорю, что это не сработает.

— Откуда ты знаешь, что не сработает?! — её голос звенел, в нём слышалась не только злость, но и боль — та самая, которую она пыталась спрятать за дерзостью и смелыми поступками.

— Потому что я не могу… — он замолчал, сжав челюсти так, что на скулах проступили желваки, будто слова застряли в горле, тяжёлые и острые, как осколки стекла.

— Не можешь что? — Линна подалась вперёд, и в её голосе теперь не было ни капли злости, только обнажённая, дрожащая боль. — Скажи. Просто скажи.

Он посмотрел на неё долго, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица: упрямый изгиб губ, блеск слёз, которые она не позволяла себе пролить, лёгкую дрожь в пальцах.

— Не могу позволить себе привязаться к тебе, — наконец произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я улечу, Линна. Мне нужно вернуться. У меня есть долг, есть мир, который ждёт. И если я привяжусь к тебе… если эта связь образуется… я не смогу уйти. А ты не сможешь уйти со мной. Твой долг — стать королевой, выбрать одного из принцев. На кого ты оставишь отца? Королевство?

— А ты не останешься? — её голос стал почти беззвучным, будто весь воздух покинул комнату.

— Нет, — он опустил взгляд, словно не мог выдержать того, что видел в её глазах. — Мой мир не здесь. Я пилот, Линна. Я без корабля и без космоса задыхаюсь. Я не хочу, чтобы ты тратила себя впустую, — тихо произнёс он, и в его голосе слышалась такая глубокая, почти невыносимая усталость, что Линна на мгновение замерла. — Ты заслуживаешь большего, чем того, кто не может остаться.

— Это не тебе решать, чего я заслуживаю! — крикнула она, и голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Убирайся!

И тут же вспомнила, что это она в его покоях, а не наоборот, и, соскочив с кровати быстро вбежала в свои покои, оставив за спиной тишину, которая казалась тяжелее любого крика.

Алор остался стоять посреди комнаты, сжимая кулаки и глядя на дверь, за которой исчезла Линна. Он хотел пойти за ней. Ноги сами рванулись к порогу, тело вспомнило, как она прижималась к нему под одеялом, как дрожала, как её дыхание было тёплым и частым, и как он, оказавшись сверху, почувствовал каждый изгиб её тела сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Память тела — упрямая, жестокая вещь. Она не спрашивает разрешения, она просто хранит.

Он хотел сказать что-то такое, что могло бы всё исправить. Или хотя бы смягчить. Или хотя бы объяснить. Но слова не находились, потому что каждое, которое он пытался подобрать, было ложью. «Мне всё равно» — ложь. «Я не хочу тебя» — ложь. «Ты мне не нравишься» — самая большая ложь, которую он только мог придумать.

Правда была в том, что он хотел её. Каждой клеточкой, каждым нервом, каждой каплей крови — и аэлорской, и ксикорианской. Его тянуло к ней, он восхищался Линной. Не её красотой — красота бывает пустой, как фарфоровая чашка без чая. Он восхищался её сердцем: упрямым, честным, отважным до безрассудства. С каждым днём притяжение росло, и он больше не мог обманывать себя, называя это «привязанностью телохранителя к подопечной». Это было нечто гораздо большее, гораздо более глубокое, гораздо более опасное.

Потому что он знал, что будет, если он сорвётся с цепи. Если отдаст всего себя Линне.

Она станет его судьбой. Его парой. Его возлюбленной. Так устроены аэлорцы: когда связь образуется, она образуется навсегда. Нет пути назад, нет «попробуем и разбежимся», нет «давай останемся друзьями». Его сознание, его тело, его душа перестроятся вокруг неё, как звёзды перестраиваются вокруг центра галактики. Он будет жить для неё, дышать для неё, драться за неё, умирать за неё. Так живут аэлорские мужчины для своих женщин. Это не слабость, не подчинение, это природа, глубже и древнее любой клятвы.

Но в нём текла не только аэлорская кровь. Ксикорианская половина взывала к свободе, к равноправию, к тому, чтобы пара шла бок о бок, а не один ради другого. Ксикорианец в нём хотел взять Линну за руку и сказать: «Летим. Вместе. На равных. Ты — не моя владычица, я — не твой раб. Мы — экипаж одного корабля». Он хотел увести её на борт, вывести в открытый космос, показать ей звёзды, к которым она с таким трепетом прислушивалась, и сказать: «Вот мой мир. Теперь и твой».

Он хотел повести её сперва на Аэлуру, потом на Эверию, где его ждали друзья. Хотел познакомить её с Элей, со Скорпионом, который посмотрит на Линну своим немигающим взглядом и кивнёт: «Она подходит». С Рокко, который тут же начнёт шутить. Он хотел увидеть, как Линна будет смеяться, как будет удивляться, как будет бояться и тут же брать себя в руки, потому что она — Линна, и сдаваться не умеет.

Он хотел, чтобы она выбрала эту жизнь. Его жизнь. Но одновременно понимал: это невозможно.

Потому что Линна — не просто девушка, которая влюбилась в красивого чужеземца. Линна — единственная дочь короля. Наследница. Будущая королева Пятого королевства. Он видел, как она говорила с вождём рихтэнов, и в тот момент разглядел в ней не озорную дерзкую принцессу, а правительницу. Настоящую. Ту, которая будет справедлива, тверда в решениях, милосердна. Ту, за кем пойдут не потому, что должны, а потому, что верят. И отнять её у трона — значит отнять у целого народа его будущее.

А ещё рихтэны. Пятеро крылатых воинов, которые прилетели сюда, рискуя всем, потому что поверили в союз, в перемены, в выход из тени. Они поддержали его легенду, подтвердили всем, что он — полукровка-рихтэн, потерявший память. И если он останется с Линной, ему придётся жить в этой лжи. Каждый день. Каждый час. Каждое слово — обман. Он здесь никто. Простой наёмник. Тот, кто лжёт всем, что потерял память. Останься он в этом мире с Линной, рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда — что? Придётся открыться королю, а может, и всему миру. Как воспримут его? Не сочтут ли колдуном? Монстром, прикинувшимся полукровкой? Примут ли как достойную пару для принцессы? Да, рихтэны подстраховали его, но даже их поддержка не гарантирует, что терранцы, привыкшие к мечам и коням, примут того, кто прилетел из-за звёзд на корабле, построенном из металла и плазмы.

Алор разрывался. Каждая половина его души тянула в свою сторону, и не было третьей, которая примирила бы обе. Он хотел быть с Линной и одновременно не мог. Он понимал, что будет страдать, но не понимал, как избежать страдания. Если останется — предаст свой мир, свой долг, своих друзей, которые ждут его на Эверии. Если улетит — предаст Линну, себя, то единственное, что стало по-настоящему важным за всё время, проведённое в этом мире.

Комфорт пары превыше всего. Этому учили его в детстве, на Аэлуре: если связь образуется, ты обязан беречь свою пару. Беречь — значит защищать. Но иногда защищать — значит отпускать. И если его защита обернётся для Линны потерей трона, потерей королевства, потерей всего, что делает её собой, — разве это защита? Разве это любовь? Или это эгоизм, прикрытый красивым словом «судьба»?

И поэтому он избегал с ней близости. Не касался лишний раз. Не отвечал на её взгляды. Делал вид, что не замечает духов, прикосновений, тонких намёков. Каждый раз, когда она приближалась, он выстраивал между ними стену из холодной вежливости, и каждый раз эта стена трещала, потому что он строил её не из камня, а из страха. А страх — плохой строитель.

«Я делаю это ради неё», — повторял он про себя, стоя посреди пустой, тёмной комнаты, в которой ещё пахло её духами.

Но даже эти слова звучали как оправдание, а не как истина. Потому что истина была в том, что он делал это не только ради неё. Он делал это и ради себя. Потому что боялся. Боялся того, что станет, если сдастся. Боялся, что, однажды коснувшись её губ, уже не сможет остановиться. Боялся, что связь образуется, и он потеряет себя — того себя, который умеет летать, умеет выбирать, умеет быть свободным.

И от этого становилось только больнее. Потому что он понимал: отказываясь от Линны, он терял свободу не меньшую, чем ту, которой боялся лишиться. Свободу быть счастливым.