Алор реагировал одинаково.

Если фрейлина роняла веер, он спокойно наклонялся, поднимал его, протягивал и говорил:

— Держите.

И шёл дальше.

Если она оступалась, он коротко поддерживал её за локоть, ровно настолько, чтобы она не упала, а потом отпускал, будто касался не девушки, а горячей сковороды.

— Осторожнее, — бросал он и снова шагал вперёд, не замедляя шага.

Однажды сразу три фрейлины одновременно «случайно» оказались в узком коридоре, и выстроились почти в ряд, будто готовились к параду, и каждая старательно делала вид, что вообще не замечает его, пока одна из них не споткнулась о собственный подол и не полетела прямо на Алора. Он поймал её автоматически — рефлекс телохранителя срабатывал быстрее любых мыслей, — но тут же поставил на ноги, отстранился и, не глядя на остальных, произнёс:

— В следующий раз смотрите под ноги. Или хотя бы не собирайтесь в стаи в узких местах.

Фрейлины переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между оскорблённым самолюбием и восхищением: этот мужчина не просто не поддавался чарам — он даже не замечал, что его пытаются очаровать.

А Алор шёл дальше, будто ничего не произошло. Но в груди у него всё равно что-то сжималось. Не от желания, не от восторга, а от неловкости — ему было неприятно играть роль приза, который все пытаются выиграть. Он не был ни трофеем, ни загадкой, ни заколдованным принцем. Он был просто мужчиной, у которого есть долг, есть тайна и есть чувство, которое он не имел права себе позволить.

К тому же он слишком хорошо понимал, чем опасны эти игры. Если хоть одна из фрейлин решит, что он ей благоволит, слухи разлетятся по дворцу быстрее, чем искры от костра. А ему не нужны были ни сплетни, ни ревность, ни лишние взгляды. Ему нужно было держаться в тени, выполнять свою работу и не забывать, что он здесь ненадолго.

И всё это видела Линна. Она запоминала каждую уловку: как одна фрейлина «нечаянно» роняла веер, как другая делала вид, что вот-вот упадёт, как третья замирала с этим своим трогательным взглядом «я такая беспомощная». Линна отмечала про себя каждый трюк, каждую интонацию, каждый взгляд и с каждой секундой внутри у неё разгоралось тихое, но очень яростное пламя.

Когда очередная фрейлина, хихикнув, «споткнулась» прямо перед Алором, Линна тихо фыркнула:

— Ну конечно. Очень случайно. Прямо как дождь в день пикника.

Она не хотела устраивать сцену, не хотела выглядеть ревнивой истеричкой. Но и оставлять всё как есть тоже не собиралась.

Чуть позже, когда фрейлины, перешёптываясь и хихикая, разбредались по своим делам, Линна окликнула их:

— Эй, вы! Да, вы, те, кто так «случайно» падает в объятия. У меня для вас есть работа.

Девушки замерли, будто их поймали на горячем. Их лица мгновенно стали невинными, почти ангельскими.

— Работа, ваше высочество? — пролепетала одна из них, хлопая ресницами. — Но мы просто…

— Просто тренировались в изяществе движений, — сухо закончила за неё Линна. — Прекрасно. Тогда ваше изящество очень пригодится на кухне. Ступайте к мадам Бертране. Она как раз жаловалась, что некому перебрать ягоды для пирогов.

Фрейлины побледнели. Перебирать ягоды вручную считалось делом скучным, утомительным и почти унизительным для тех, кто привык к лёгким поручениям и приятным прогулкам по саду.

— Но, ваше высочество… — попыталась возразить другая.

— Никаких «но», — отрезала Линна. — Мадам ждёт. И если я узнаю, что кто-то из вас вместо ягод снова тренируется в «случайных» падениях, будете мыть полы в конюшнях. Там падать можно сколько угодно, и никто не удивится.

Фрейлины, понурив головы, поплелись прочь. Линна смотрела им вслед, и в её взгляде не было злорадства, только холодная решимость.

А парни-рихтэны оказались в цепких лапах советника Грача, и жизнь их мгновенно превратилась в череду бесконечных уроков. Грач учил их этикету, иерархии, титулам, обращению с сервизом и тому, как кланяться, не задев крыльями соседа.

— Представьте, что вы в тесной комнате, набитой фарфором, — внушал Грач, размахивая указкой так, будто это был меч. — И каждый ваш взмах это минус ваза, минус блюдо, минус, не дай небо, любимый сервиз короля. А сервиз, между прочим, достался ему от прабабушки. С тех пор к нему даже не прикасаются. Только смотрят с уважением.

Кэйрон на первом же занятии попытался сесть в кресло, не сложив крылья, и в результате опрокинул на себя канделябр. Пламя весело лизнуло край крыла, Кэйрон отпрыгнул, а канделябр с грохотом рухнул на пол, подпрыгнув напоследок, будто и сам удивился своей неуклюжести. Грач посмотрел на это с каменным лицом, в котором читалось: «Я знал, что так будет. Я всегда это знал. Ещё вчера я предчувствовал этот грохот. Даже во сне».

— Ваше Крылатое Высочество, — произнёс он с убийственной вежливостью, — позвольте напомнить, что во дворце горящие предметы не являются украшением трапезы. И уж тем более не должны служить головным убором. Даже если очень хочется выглядеть эффектно.

Кэйрон, отряхивая перья, язвительно пробормотал:

— Зато теперь я знаю, что огонь горячий.

— Это, — сухо ответил Грач, — мы знали и до канделябра.

Рамэль на тренировке с гвардией чуть не нокаутировал двух солдат хвостом — просто потому, что повернулся слишком резко. Гиз, капитан гвардии, хмыкнул, почесал бороду и сказал:

— Неплохой замах. Сила есть, это хорошо. Но в следующий раз предупреждай, прежде чем начнёшь махать. Алор как-то с этим справляется.

А Самэль обнаружил кухню и подружился с главным поваром быстрее, чем кто-либо успел сказать «пироги с капустой». Через два дня он уже мог приготовить терранскую похлёбку, причём так, что вся стража выстраивалась в очередь за добавкой. Это привело в восторг гарнизон, в недоумение — кухарку, а в тихий ужас — Грача, который считал, что воину не пристало стоять у очага.

— Это не дело, — ворчал он, глядя, как Самэль ловко помешивает суп. — Воин должен держать меч, а не половник!

— А если меч держать не надо, а есть хочется? — возражал Самэль, пробуя похлёбку и довольно жмурясь. — Тогда половник — лучший друг воина. И, кстати, он тоже может быть оружием. Особенно если суп получился острым. Я проверял: один глоток и противник сам сдаётся.

Грач только закатил глаза:

— Я не хочу знать, как ты это проверял.

Дарквен же держался особняком: серьёзный, немногословный, он наблюдал за всем с той спокойной внимательностью, которая заставляла даже видавших виды советников говорить тише и взвешивать каждое слово. Казалось, он не столько учился, сколько составлял внутренний каталог с пунктами.

Вэллэн, напротив, быстро стал душой компании: шутил, знакомился со всеми и однажды так увлёкся разговором с одной из фрейлин, что забыл про урок этикета и, сам того не заметив, взмыл вверх — прямиком на крышу. Грач стоял внизу, задрав голову, и шипел, как разъярённый кот, которому наступили на хвост:

— Спускайтесь немедленно! Это несовместимо с достоинством!

— Совместимо, совместимо! — кричал сверху Вэллэн, болтая ногами и улыбаясь так, будто сидел не на черепице, а на лучшем месте в театре. — Очень даже совместимо! Отсюда вид лучше, кстати. И ветер приятнее. И вообще, разве этикет запрещает любоваться закатом?

Грач пробормотал себе под нос:

— Если бы этикет запрещал любоваться закатом, я бы первым подписал этот указ.

И рихтэны быстро вписались в общество Пятого королевства — настолько быстро, что через неделю стражники разглядывали их уже не с суеверным трепетом, а с профессиональным интересом: мол, а правда ли, что крыльями можно отбивать стрелы? Фрейлины шептались уже не «Ой, они сейчас улетят и нас утащат», а «Какой у Рамэля размах… в смысле, крыльев, конечно!» — и тут же краснели, будто сами себе не верили, а потом хихикали, прикрываясь веерами, как будто это могло скрыть их любопытство. А одна особо смелая даже тихонько спросила у Сэмэля: «А если я подержу, ты покажешь, как их складывать?» Сэмэль так растерялся, что крылья сами собой сложились, будто решили: «Лучше уж так, чем объяснять».