Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а надежда стала утекать из моего тела, словно песок сквозь пальцы, пока Бальтазар с мерзкой ухмылкой смотрел на Романа. Неужели он будет пытать его, если я не найду дневник? Убьёт? Или и то и другое?

Я посмотрела на любовь всей своей жизни, висевшую под потолком.

Голова опущена, глаза закрыты. Он выглядел сломленным… на пороге смерти… совершенно измученным…

Моё сердце разлетелось на миллиард осколков, пока я смотрела на него. Потерять его означало бы потерять саму себя. И в этот момент что-то внутри меня оборвалось, и я обезумела.

Я бросилась на Бальтазара, царапая ему глаза, лицо и шею. Своими обломанными, неровными ногтями я расцарапала ему губы. Я била его кулаками. Пинала. Кусала.

Он просто терпел, почти не пытаясь защититься от моих ударов. Возможно, ему это даже нравилось, будто всё происходящее было какой-то «прелюдией».

От одной этой мысли я разъярилась ещё сильнее, представив его извращённые развлечения с моей матерью ради собственного удовольствия.

Наконец он резко развёл руки в стороны и закричал:

— Хватит!

Комната задрожала, и с потолка посыпались клочья засохшей паутины.

Я пошатнулась и отступила назад.

— Найдите этот чёртов дневник, найдите этот чёртов дневник! — закричала я, всё ещё не владея собой. — Все только и твердят мне: найди этот проклятый дневник! Но никто не знает, где он! — Моё лицо пылало от ярости. — С чего мне вообще начать?! — выкрикнула я, размахивая руками, словно крыльями ветряной мельницы во время свирепой бури. — Здесь, в Америке? Или мне колесить по всей Италии, начиная с севера, где она резвилась со своей обожаемой семьёй? Если моя мать была настолько деятельной и протрахала полмира, этот дневник может быть где угодно!

— Полагаю, тебе придётся проявить изобретательность, не так ли? Потому что если ты его не найдёшь… — Он медленно подошёл ко мне и снова схватил меня за челюсть, как несколькими секундами ранее. — Я убью Александра.

Я резко отбросила его руку от своего лица.

Бальтазар нахмурился.

— Если ты такой, мать твою, умный, почему сам не можешь его найти? Может, он там, внизу, вместе с твоими питомцами? — Я указала на пол, откуда всё ещё доносились далёкие щелчки и жужжание тараканов. Под моими ногами с мерзким хрустом ломались тела мёртвых насекомых, пока я металась по комнате. Затем наклонилась, зачерпнула полную пригоршню тараканов и швырнула их Бальтазару в лицо.

Он вскинул руки, закрываясь от летящих в него останков насекомых.

— Почему ты просто не можешь снова капнуть кровь на её кинжал, помахать руками и сказать: «Покажи мне дневник»? — Адреналин бурлил в моих венах.

— Какая же ты глупая, глупая девчонка, — прорычал он. — Кинжал показывает лишь самые значимые моменты жизни путешественника во времени. Скорее всего, записи в дневнике не имели для неё особого значения. Вероятно, для неё это было не важнее, чем сходить в туалет. К тому же после смерти путешественника воспоминания рассеиваются и уже не сохраняют всех подробностей. Если бы я сейчас смотрел твою жизнь через твой кинжал, я видел бы всё в деталях, потому что ты ещё жива.

— Ну просто замечательно. — Я стиснула зубы, когда меня накрыла новая волна предательства. Ни одного воспоминания о том, что мама радовалась моему рождению или любила растить меня. Вместо этого она била себя по животу кулаками и камнями, пока я пыталась выбраться наружу.

Нет… не эти воспоминания приносили ей счастье. Она наслаждалась только тем, что трахалась с Бальтазаром и спала со своими любовниками, пока он был в отъезде.

Я со злостью пнула кучу тараканов, и в стороны разлетелись крылья, панцири и лапки.

Бальтазар рассмеялся, лишь усиливая моё отчаяние. Всё это было полнейшим пиздецом. Бальтазар был больным, извращённым, порочным чудовищем, которое получало удовольствие, причиняя людям страдания. Как моя мать могла любить настолько отвратительного человека?

Но затем в голову закралась другая, ещё более тревожная мысль. Сколько раз я видела, как Роман возвращался с поля боя, с ног до головы покрытый кровью убитых им людей? А потом мы страстно занимались любовью.

Если бы Тристан вошёл в спальню, перепачканный кровью пациентов из отделения неотложной помощи, где он работал, я бы, скорее всего, с отвращением скривилась. А потом велела бы ему сначала привести себя в порядок, прежде чем прикасаться ко мне. Но с Романом у нас порой просто не было времени смывать с его тела следы смерти. Мы занимались сексом свободно, жадно, с полной самоотдачей. Мы целовали друг друга повсюду.

Неужели я такая же больная, как моя мать? Или мы обе просто полюбили мужчину, обладающего сверхъестественной силой?

Меня передёрнуло от этой мысли. А затем я истерически расхохоталась. Схватившись за живот, я не могла остановить смех, рвавшийся из моего горла.

Бальтазар молча уставился на меня, нахмурив лоб.

Роман застонал и с трудом поднял тяжёлую голову.

— Оливия? — выдохнул он. — Что случилось, любимая?

Затем его голова снова бессильно опустилась на грудь.

Неужели я окончательно сошла с ума?

Когда мне наконец удалось немного успокоиться и вытереть слёзы грязными руками, я посмотрела на Бальтазара и прорычала:

— Я не стану искать твой чёртов дневник.

Бальтазар улыбнулся и облизнул губы.

— О, тогда будет весело.

Он подошёл ко мне, вырвал из моей руки кинжал, затем широко замахнулся и полоснул Романа по животу.

Роман издал душераздирающий крик, похожий на вопль раненого дикого зверя. Он закричал и забился в своих оковах.

Моё тело задрожало, когда я увидела, как мой любимый истекает кровью. Я бросилась к нему и прижала ладонь к его животу, пытаясь остановить хлынувший поток его жизненной силы. Он мог истечь кровью. Блядь, он мог умереть прямо здесь от кровопотери, а я была совершенно бессильна. На дворе был девятнадцатый век. О стерильности тогда почти никто не думал. Люди в обозах переселенцев пересекали страну грязными, неухоженными, погибая от голода, болезней и страшной, мучительной смерти.

Я вспомнила тот вечер, когда мы с Тристаном сидели за кухонным столом в доме моего отца. Папа был связан в гостиной.

Тристан пил виски, пока не напился до беспамятства, заставляя меня пить вместе с ним. А потом выстрелил в моего отца… блядь, убил его.

И тогда я поняла, каким отвратительным, чудовищным человеком он был. Всё время, пока мы были вместе, я жила во лжи.

А потом я встретила Романа и наконец поняла, что такое настоящая любовь. Я знала это каждой клеточкой своего тела. Рядом с Романом я могла быть собой без страха и притворства. И он обожал меня.

Когда я была с Тристаном, я пахала с утра до вечера так же, как и он, обучая детей и взрослых самообороне. Меня могли покрывать синяки после неудачных ударов какого-нибудь семилетнего ребёнка, но разве я жаловалась? Нет. Вернувшись домой, я просто делала всё, что было нужно. А Тристан ныл о том, как устал после смены в отделении неотложной помощи.

Рядом с Романом я могла дышать. Могла жить. Могла быть собой. И он любил меня — от кончиков ресниц до ногтей на пальцах ног. Не существовало ни единой черты друг в друге, которую бы мы не любили.

А теперь его кровь текла по моей ладони. Всё его тело было исполосовано ранами — теми самыми, что нанесла ему я, когда тот чёртов демон подчинил меня своей воле.

Я рухнула на колени около Романа и вцепилась в его ноги.

— Перестань причинять ему боль, — потребовала я у Бальтазара. — Пожалуйста. Я не знаю, где и как искать, но я найду дневник. Только, пожалуйста, не убивай его. Я сделаю всё, что ты скажешь.

— Боюсь, ты уже упустила свой шанс, — приторным голосом произнёс Бальтазар.

— Ты не поступишь так со мной, — прорыдала я. — Посмотри на меня. Ты сломал меня. Разве не этого ты хотел? Просто отпусти меня искать этот проклятый дневник. Но оставь Романа в живых.