Вспышка ярости хлынула по моим венам, обжигая разум и сметая последние остатки здравого смысла. Мне хотелось кого-нибудь убить. Как моя собственная мать могла быть настолько чудовищной, чтобы желать смерти своему ребёнку? Меня переполнял гнев. Во мне вспыхнула жажда крови, какой я никогда прежде не испытывала, и мне отчаянно хотелось оборвать чью-нибудь жизнь.

— Продолжим, моя сладкая? — проворковал Бальтазар.

— Нет! — закричала я, извиваясь в своих оковах. — Я уже увидела достаточно!

— Оливия, прекрати. Всё, что он тебе показал, — ложь, клянусь. — На лице Романа застыло отчаяние. — Он манипулирует твоим сознанием. Так и есть. Он пытается отравить твой разум!

— Замолчи! — крикнула я Роману. — Замолчи! Всё это правда. Я знаю, что правда!

Бальтазар медленно направился к Роману.

— А что насчёт тебя, гладиатор? Хочешь, я докажу и тебе, что кинжал показывает правду? Ты можешь стать следующим. Разве тебе не хочется узнать, кто твой отец? Думаю, хочется.

— Пошёл ты, Бальтазар. Моим отцом был ублюдок, который бросил мою мать. Зачем мне знать, кем он был?

— Ха-ха! Ах, Роман! Твоим отцом была сама тьма. Демон, который трахнул твою мать, — сказал Бальтазар, и его глаза заблестели от удовольствия.

— Ты врёшь! Пытаешься меня обмануть! — закричал Роман, дёргаясь в своих кандалах.

— Вовсе нет, гладиатор. Твоя мать была молода и глупа. Она влюбилась во тьму. Мы умеем очаровывать и манипулировать. Соблазнить слабый разум проще простого, и твоя мать заглотила наживку.

— Нет! — закричал Роман.

— Как ни удивительно, твоя мать родила близнецов. Но только один из вас унаследовал гены своего отца — Марселиус, — сказал Бальтазар, медленно обходя Романа кругом. — Как думаешь, почему твой брат такой мрачный, почему его так легко захлёстывают тёмные вспышки? Его тело насквозь пропитано тьмой.

Где-то очень-очень далеко настойчивый голос шептал слова возмущения и потрясения в ответ на откровения Бальтазара о Романе. Но моя ярость сметала эти слабые мысли прочь.

— Манипулирующий ублюдок! Всё это игры с разумом! — Роман резко выбросил ногу, пытаясь ударить Бальтазара, но тот перехватил её рукой и одним быстрым резким движением вывернул.

Хрустнула кость.

Роман взвыл.

— Не вздумай испытывать меня, гладиатор, — прошипел Бальтазар. — Иначе я переломаю каждую кость в твоём теле.

Вот сейчас ты должна почувствовать сострадание, — прошептал голос где-то на задворках моего сознания. Твой любимый ранен. Неужели тебе всё равно?

Но этот голос был полностью заглушён всепоглощающим желанием убивать. При одной мысли о том, чтобы отнять чью-то жизнь, рот наполнился слюной.

Бальтазар взглянул на меня, словно оценивая состояние моего разума.

— И что ты сейчас чувствуешь, моя сладкая?

Я оскалилась и зарычала на него.

— Мне больно. Я в ярости. Я хочу кого-нибудь убить.

— Превосходно, — сказал он, неторопливо направляясь ко мне. — Я могу тебе с этим помочь.

Снова комнату наполнили щелчки и жужжание тараканов под полом. Но на этот раз мне было всё равно.

Бальтазар положил ладони на металл, сковывавший мои запястья, и железные оковы расплавились.

Я камнем рухнула на пол, успев смягчить падение руками и ногами, с глухим ударом упёршись в шероховатую каменную поверхность.

— Вот твоя следующая жертва, — с мерзкой ухмылкой произнёс Бальтазар, указывая на Романа. Затем он достал из-под плаща устрашающего вида кинжал и протянул его мне.

— Оливия, нет! — закричал Роман.

Я стремительно вскочила на ноги.

— Что ты делаешь?! — крикнул он.

Он не мог опереться на распухшую сломанную лодыжку. Всё, что ему оставалось, — удерживать равновесие на здоровой ноге, держа раненую на весу и подпрыгивая, словно ворона.

Я полоснула его кинжалом, и его рубашка из оленьей кожи распахнулась.

— Блядь! Оливия! Прекрати! — закричал Роман, всё ещё подпрыгивая на одной ноге.

Я видела любовь моей матери к Бальтазару, и меня от неё тошнило. Она любила его гораздо сильнее, чем я когда-либо смогла бы полюбить кого бы то ни было, особенно Романа. Их любовь была такой, что превосходила само время и жила в вечности. И потому передо мной оставался лишь один выбор.

Я должна была уничтожить Романа и убить любую надежду, которая ещё оставалась у нас.

РОМАН

Глава 23

Воя от боли, я пытался отбиваться от молниеносных движений Оливии и её разящего клинка. Защищаться было почти невозможно, когда висишь, подвешенный к потолку, и вынужден прыгать на одной здоровой ноге. Лодыжку второй мне раздробил этот чёртов демон Бальтазар, превратив меня в калеку. И всё же я продолжал защищаться, пока на меня нападала моя родственная душа, любовь всей моей жизни.

Её движения были сосредоточенными и безошибочно точными. Она кружила вокруг меня, танцуя, и снова и снова полосовала меня кинжалом. С каждым новым порезом моё сердце опускалось всё ниже и ниже. Наконец оно словно провалилось в трещины под моими ногами — в логово тараканов.

— Остановись! Оливия, остановись! — Я вцепился в железные оковы и подтянул здоровую ногу вверх, пытаясь оттолкнуть её руку ударом.

Она полоснула меня по ноге, разрезав кожаные штаны. Кровь текла отовсюду.

Если бы только я смог достучаться до её сердца, до нашей любви, возможно, мне удалось бы вырвать её из этого кошмара.

— Оливия! — крикнул я. — Бальтазар управляет тобой с помощью своей тьмы. Ты любишь меня. Я люблю тебя. Ты должна остановиться — ты никогда не захотела бы причинить мне боль!

— Ты её не остановишь, — злорадно расхохотался Бальтазар. — Она нашла свою тёмную сущность, и теперь её истинная природа раскрывается во всей красе. О, это великолепно!

Он довольно потёр ладони.

Его пустая болтовня лишь сильнее разжигала во мне желание остановить её. Если бы она понимала, что делает, это разбило бы её.

— Оливия, — снова позвал я. — Вспомни всё время, что мы провели вместе… всё, через что мы прошли.

Она замерла, покачала головой, а затем снова бросилась в атаку.

— Вспомни, как мы воевали под властью Северуса. Как признались друг другу в любви среди боли и разрушения. — Я пытался вызвать в себе то чувство любви, которое всегда испытывал к ней, но думать о чём-либо, кроме нестерпимой боли, было почти невозможно. Моя лодыжка распухла, а из многочисленных ран продолжала сочиться кровь.

Она остановилась и вопросительно посмотрела на меня. Затем подняла руку, взглянула на неё и снова опустила.

— Вот именно, — быстро сказал я. — Ты вспоминаешь. Ты ведь чувствуешь нашу страсть, правда, любовь моя?

Я изо всех сил пытался вызвать в памяти ощущение её сладких губ, которые целовал, словно не мог ими насытиться. В своём сознании я вновь притянул её к себе. Я целовал её нежно, целовал жадно, целовал неистово. Я представлял, как наша любовь прорывается сквозь тьму, овладевшую ею.

Прищурившись, она посмотрела на меня. Затем её глаза широко распахнулись от ужаса.

— Роман! Кто это с тобой сделал?

Она бросилась ко мне и осторожно коснулась пальцами мест, которые сама же рассекла клинком.

— Боюсь, это сделала ты. Ты была во власти чар Бальтазара. — Мне до боли хотелось обнять её, прижать к груди и больше никогда не отпускать. Но, висящий под потолком, словно туша на крюке, я мог лишь смотреть на неё.

— Я? Это сделала я? — Она перевела взгляд на клинок в своей руке, покрытый моей кровью, и её лицо исказилось от ужаса.

Бальтазар, до этого с ликованием наблюдавший, как Оливия кромсала меня на куски, нахмурился.

— Оливия! Не доверяй ему. Это он пытается тебя обмануть. То, что ты чувствуешь, это желание убивать… вот где настоящая правда.

Оливия взяла моё лицо в ладони, приподнялась на носках и поцеловала меня.

О боже… прикосновение её мягких, нежных губ! Их вкус был сладостью и надеждой… обещанием будущего и страстью. На мгновение я почти забыл, где нахожусь.