После того как Эмили промыла мои раны и наложила успокаивающие травы, мы вместе вышли на улицу.

Марселиус стоял возле лошадей, держа в руках поводья трёх из них. Четвёртая мирно щипала траву неподалёку.

— Готова? — спросил он, глядя на Эмили.

— Думаю, да. — Она внимательно посмотрела на меня. — Ты очень плохо выглядишь, Оливия.

Я чувствовала себя ужасно — слабой, измученной, покрытой синяками и ранами, — но была полна решимости найти вождя Серое Перо.

— Я в порядке.

— Позволь помочь тебе, — сказал Марселиус, передавая поводья Эмили.

Я встала рядом со своей лошадью, держась за её гриву. Марселиус обхватил меня за талию и легко поднял в воздух.

Я перекинула ногу через спину лошади, и Эмили вложила поводья мне в руки. Больше всего на свете мне хотелось просто лечь ей на спину, прижаться к тёплой шее и провалиться в глубокий сон.

Почему мне так плохо? Раньше меня уже ранили. Но сейчас казалось, будто все силы покинули моё тело.

— Ты знаешь дорогу? — спросила я Марселиуса, пока он помогал Эмили сесть в седло.

— Разумеется. — Он презрительно усмехнулся. — Как ты думаешь, почему меня прозвали Охотящийся Волк? Я мастер выслеживания.

Ну надо же, — хотелось огрызнуться мне, но сил на это уже не осталось.

Марселиус легко вскочил в седло, и мы тронулись в путь.

Мы ехали несколько дней, возвращаясь на земли племени. Почти всё это время я молчала, думая только о Романе.

Надеюсь, он жив. Надеюсь, он продержится достаточно долго, чтобы я успела найти дневник.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Иногда я едва удерживалась в седле. Я просто ложилась на шею своей лошади и крепко цеплялась за неё.

Эмили и Марселиус всё время ехали по обе стороны от меня. Они пытались разговорить меня, но мне хотелось лишь спрятаться в собственную скорлупу и исчезнуть.

Каждый вечер Марселиусу приходилось помогать мне слезать с лошади. Я тут же без сил падала у костра, дрожа от жара и лихорадки.

Эмили с ложечки кормила меня бульоном, который варила из дичи, добытой Марселиусом. Но мой желудок ничего не принимал.

К концу второй недели я уже почти не понимала, что происходит вокруг. Однажды ночью, пока я лежала у костра в жару и полубреду, до меня донеслись приглушённые голоса Марселиуса и Эмили.

— Нам нужно где-нибудь остановиться и дать ей время восстановиться, — сказала Эмили.

— Думаю, ты права, — согласился Марселиус. — Она выглядит совсем плохо. Боюсь, если мы как следует её не выходим, она умрёт.

— Ох, что же нам делать? — с отчаянием прошептала Эмили. — Она во что бы то ни стало хочет продолжать поиски, но это её погубит.

— Не знаю, — ответил Марселиус, — но нам нужно срочно что-нибудь придумать.

Той ночью мне приснилось, что Роман умирает, весь покрытый тараканами. Они пожирали его глаза и нос, заползали в ушные каналы. Я дралась с ними, топтала их ногами, рубила своим кинжалом, но они всё прибывали и прибывали… и прибывали.

— Оливия! Оливия! — прошептала мне на ухо Эмили. — Проснись! Тебе снится кошмар!

Я резко распахнула глаза.

В нескольких ярдах от нас Марселиус нёс дозор в лунном свете.

В костре всё ещё тлели угли.

Я была насквозь мокрой от пота, словно лихорадка наконец начала отступать.

— Господи, Эмили… Это было ужасно. Роман умер. А эти жуткие насекомые пожирали его плоть.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Эмили тихо успокаивала меня и снова покормила бульоном, пока я наконец не смогла уснуть.

Утром Марселиус сказал:

— Сегодня ты поедешь со мной, Оливия. Ты слишком слаба, чтобы ехать одна.

Мне было всё равно. Я сидела позади него, бессильно привалившись к его спине, то проваливаясь в новые бредовые сны, то вновь приходя в себя.

Ближе к вечеру я подняла голову и узнала знакомые равнины, где раньше стояло поселение коренных американцев.

— Мы почти приехали! — Я всмотрелась вдаль.

Но вдоль берега реки больше не было ни одного типи. Над жилищами не поднимался дым. Не паслись табуны лошадей. Ничего.

— Их нет, — прошептала я. — Они исчезли!

Марселиус что-то пробормотал о том, что племя постоянно кочует, и добавил:

— Не волнуйся, я их найду.

Но я уже не слушала.

Я соскользнула со спины его лошади и тяжело рухнула на твёрдую землю.

И там наконец провалилась в благословенное беспамятство, готовая, чтобы всё это наконец закончилось.

РОМАН

Глава 26

С хриплым, полным ужаса криком я очнулся в этом тюремном аду без окон и света, абсолютно уверенный, что тараканы пожирают моё лицо. Я чувствовал, как их крошечные лапки ползают по моим щекам, ощущал, как их челюсти впиваются в мою плоть, отрывая куски и заталкивая их себе в пасти. Я яростно царапал собственную кожу, не понимая, всё ещё нахожусь в кошмарном сне или уже проснулся в этом аду.

Лишь нащупав покрытую жёсткой щетиной челюсть, свободную от насекомых, я понял, что это был очередной бред. Лихорадка всё ещё сжигала меня изнутри, медленно лишая рассудка.

Это место и правда было адом. Гораздо хуже всего, что мне довелось пережить в подземельях Колизея.

Дни и ночи сливались в одно бесконечное марево. В этой камере не было света — лишь изредка слабый луч проникал через открывающуюся дверь. Я уже не понимал, какое сейчас время.

Желудок сводило от скудных, беспорядочно приносимых подачек, которые чьи-то невидимые руки бросали в камеру. Услышав звон ключей и щелчок замка, я полз по грязному каменному полу на четвереньках. Подняться на ноги сил уже не осталось. Острая, простреливающая боль в лодыжке не прекращалась ни на миг, беспощадно терзая меня.

Стоило двери приоткрыться, как из щелей выползали крысы. За каждый кусок еды приходилось сражаться с этой мерзостью. Иногда они оказывались быстрее и утаскивали мою пищу обратно под землю прежде, чем я успевал доползти до двери. Тогда я сворачивался там, где лежал, и снова проваливался то в забытьё, то в полусон, ожидая следующей подачки.

С потолка непрерывно капала вода. Иногда её капли грохотали в ушах, словно раскаты грома. Иногда звук казался далёким и едва различимым. Когда у меня ещё оставались силы, я подползал к этому месту, устраивался прямо под каплями и открывал рот. Вода, отдававшая ржавчиной и плесенью, мучительно медленно наполняла его. Часто я начинал кашлять и выплёвывал всё прежде, чем успевал проглотить, после чего приходилось начинать заново.

От здешней вони меня постоянно выворачивало. Справлять нужду было некуда, поэтому, когда тело уже не могло терпеть, я пытался доползти до самого дальнего угла камеры. Но даже там невозможно было укрыться от смрада.

Я понятия не имел, сколько времени провёл здесь, но казалось, будто прошли уже недели. В глубине души я был абсолютно уверен, что Оливия больше никогда не вернётся.

Теперь я уже ждал смерти. Пусть бы она пришла как можно скорее.

Снаружи, в коридоре, раздались тяжёлые шаги. Я потащил своё измученное тело по каменному полу, надеясь успеть добраться до чёрствого хлеба раньше крыс.

Дверь открылась, но никакого хлеба внутрь не бросили. Вместо этого в поле моего зрения появились две чёрные пары сапог.

— Вставай, грязная свинья, — сказал Бальтазар.

Чтобы говорить, требовалось слишком много сил, поэтому я продолжал неподвижно лежать.

— Я сказал, вставай, — приказал Бальтазар.

Я не мог заставить себя даже открыть рот.

— Что, язык проглотил? Или оглох? — Он присел так близко, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. — Вставай.

Мне удалось лишь сглотнуть.

Бальтазар поднялся и сделал шаг.

Его сапог с силой опустился на мою распухшую лодыжку.

Из моего горла вырвался мучительный крик.