__________________

Представляю вам ещё одну историю нашего литмоба!

"Попаданка в послушницу. Опальная княгиня возвращается" от Ольги Росса

https:// /shrt/NVNF

Ожидаемо. Полностью ожидаемо, однако я всё равно почувствовала себя задетой. Тем не менее лицо удержала и вполне нейтрально осведомилась: — И кто же в неё переехал? Феклуша потупилась — Барышня Мари. (Прислужникам тоже было велено звать Машу на французский манер). Барыня сказала, вы болели шибко, вот и… Решили не ждать итога. Ясно-понятно. — Всё ясно, Феклуша, — произнесла я и, как ни старалась, до конца убрать из голоса прокурорские интонации не сумела. — Приготовь мне гостевую комнату в западном крыле — ту, что с окнами на сад. А я пока зайду к папА. Прислужница меленько закивала, поспешно подхватила стоявший у моих ног саквояж. Я же одарила её рассеянной улыбкой и уверенно двинулась к убегавшей наверх лестнице из полированного дуба. Поднялась на второй этаж, по наитию свернула в правое крыло и остановилась в начале коридора.

Очевидно, что больной должен был находиться в своей спальне. Но какая именно из закрытых и внешне одинаковых дверей туда вела? Память Анечки отчего-то дала сбой — сколько я её не напрягала, сообразить не получалось. «Ладно, попробую наудачу», — решила я и медленно двинулась по коридору, поверх начищенного паркета которого лежала ковровая дорожка цвета лавальер (а по-простому — светло-коричневого с желтизной). Со стен на меня равнодушно взирали портреты Анечкиных предков, перемежавшиеся с пасторальными пейзажами, и ни одна из дверей, мимо которых я проходила, не вызывала интуитивного желания её открыть. «Может, мне надо в другое крыло?» — задавалась я вопросом. Как вдруг не без облегчения заметила, что одна из дверей в конце коридора всё же чуть приоткрыта. Почти на цыпочках подошла к ней и услышала с той стороны трудноразборчивую фразу, сказанную женским голосом. Рискнула легонько толкнуть створку и через увеличившуюся щель не только услышала, но и увидела, что происходило внутри.

Несмотря на день, в комнате стоял полумрак — должно быть, шторы были задёрнуты. В поле моего зрения попал край расстеленной кровати, прикроватный столик и стоявшая у него блондинка в тёмном, в первое мгновение показавшимся траурным, платье. — Время пить лекарства, мон шер! — проворковала женщина, по каплям отмеряя в стакан какое-то снадобье. — Вот увидите, вам сразу станет гораздо лучше. Обычные пустые фразы, только… Только Элен (пусть я видела её впервые, узнала мгновенно), говоря это, отвернулась от постели больного и усмехнулась. У меня сердце ёкнуло от страшной догадки, а Анечкина мачеха, уже вернувшись в образ Флоренс Найтингейл, повернулась к кровати и с прежней ласковостью продолжила: — Вы же помните, что приглашали нотариуса, Клюева, мон шер? Так вот, он прибыл и ожидает в гостиной. Думаю, после лекарства вы вполне сможете его принять. Согласны? «Ах ты мразь!» У меня не было ни единого доказательства — только ничем не подтверждённая уверенность в преступном замысле. И в тот момент, когда Элен склонилась над кроватью, собираясь выпоить мужу отраву, я резко распахнула дверь и, входя, с излишней экспрессией воскликнула: — ПапА! Дорогой папА, как я рада вас видеть! Но скажите же, что с вами случилось?

Эта немая сцена была достойна подмостков Александринского театра. Развернувшаяся к двери и замершая в полусогнутой позе Элен смотрела на меня, как на привидение. Точно таким же был и взгляд полулежавшего в кровати человека, и боже мой, насколько же он отличался от того «папА», что остался в Анечкиной памяти! Полуседой, хотя прежде серебряные нити лишь едва пробивались в его густой русой шевелюре. Осунувшийся до такой степени, что лицо походило на череп, обтянутый пергаментной кожей. С глубоко запавшими, тусклыми глазами; с руками-клешнями, без сил лежавшими поверх одеяла. А ведь меньше года назад Никита Гаврилович этими руками мог подкову согнуть! «Дрянь! — Поддавшись эмоциям, я наградила Элен жгучим, ненавидящим взглядом. — Дважды вдовой решила стать, гадина? Ничего, ты у меня ещё по этапу пойдёшь. Леди Макбет Щигровского уезда!» — ПапА, дорогой! — Я бросилась к Анечкиному отцу и почти оттолкнула мачеху, сделав так, чтобы и без того наполовину разлившийся стакан опустел окончательно. — Что с вами? Вы не узнаёте меня? Это же я, Аня! — Аня, — прохрипел больной. С усилием поднял руку, неверяще коснулся моей щеки сухими пальцами. — Ты… жива? Мне сказали, ты умерла в Москве, и тебя… скоро… привезут.

____________

Попаданка жену губернатора XIX века должна разоблачить заговор против мужа, выжить среди врагов в собственном доме и стать матерью двум чужим детям.

"Губернаторша" от Виктории Богачевой https:// /shrt/tLS6

Даже так? Н-ну, Элен! Слов цензурных нет! Мне стоило невероятного усилия сдержаться и не выпустить «внутреннюю тётку». Однако Анечка никогда не смогла бы обложить кого бы то ни было матом — даже свою мерзкую мачеху. Потому я как могла (подозреваю, крайне фальшиво) изобразила растерянность и изумление. — Привезут? Меня? Я болела, папА, вам должны были сообщить только это! Вы, должно быть, неверно поняли… — Да-да, мон шер! — поспешила вклиниться бледная как полотно Элен. — Вы не так поняли! Я говорила, что ма шери Аннет скоро приедет сама! А вот здесь, кстати, интересный момент. Письмо, которое я получила, было подписано упомянутым Клюевым, который, кроме прочего, считался другом семьи Стародубцевых. Однако мне казалось, его написали не по собственной инициативе, а по поручению Никиты Гавриловича или (невероятно, но вдруг) почувствовавшей угрызения совести Элен. А теперь выходило, и письмо, и деньги оказались инициативой самого нотариуса. Любопытно. — Не так понял, — между тем пробормотал больной. — Что же, наверное… У меня… путается в голове. Хорошо, что ты приехала, Анютка. Хоть увидел тебя… перед концом. И с такой покорностью это прозвучало, что меня прорвало. Да, Стародубцев сам позволил отослать дочь, но смерти он не заслужил. — Не будет никакого конца! — резко выпалила я. — Вы поправитесь, папА! В чём ваша болезнь? Доктор Васильковский не знает? Значит, пригласим другого доктора! Вам плохо от лекарств? — Ему не плохо! — немедленно вмешалась Элен. — Наоборот, сознание… Я так взглянула на неё, что Анечкина мачеха поперхнулась. А я продолжила с теми же стальными нотами: — Вам плохо от лекарств? Они не помогают? Значит, больше никаких лекарств! Лицо Элен исказилось, сделавшись уродливым, как у злобной ведьмы. — Что ты несёшь?! — крикнула она, позабыв о сюсюканье и «ма шери». — Отца в могилу свести хочешь? — Он и так одной ногой там, — хладнокровно возразила я. — Благодаря… то есть несмотря на ваши заботы. Однако больше можете не тревожиться. Я сама недавно была на краю могилы и знаю, как надо спасать. Теперь лечение папА — моя забота. А вы посвятите себя усадьбе. Вон, парадная дверь скрипит — стыд-то какой! Как же любо-дорого было смотреть на откровенно ошалевший вид Элен. Не ждала, ох, не ждала она такого от тихони Анечки! И хотя я, пожалуй, своими руками сломала весь план притворяться прежней «барышней Анной», особого огорчения по этому поводу не чувствовала. В конце концов, любые перемены можно было списать на девять месяцев столичной жизни и преобразившую характер болезнь. А с учётом состояния Стародубцева, объявлять войну требовалось незамедлительно, иначе эти игры в мадам де Вильфор довели бы до непоправимого. И я решила окончательно расставить точки над ё, закончив свою речь следующим: — Да, кстати, там ведь ждёт господин Клюев. Елена Андреевна, не могли бы вы сходить и пригласить его сюда? У Элен даже щека дёрнулась. — Дерзкая девчонка! — Она сжала кулаки, словно собираясь драться. — Как ты разговариваешь со старшими! Бесстыдница! — Хорошо. — Я равнодушно повела плечами. — Попрошу кого-нибудь из прислужников его позвать. И позвонила в лежавший на прикроватном столике колокольчик. — Да ты… Ты совсем стыд потеряла! — Ноздри Элен раздувались, как у быка, которого дразнят красной тряпкой. Я проигнорировала выпад и заботливым тоном обратилась к Стародубцеву: — ПапА, может, отдёрнем шторы? Ей-богу, как в склепе сидим. — Никки должен выпить лекарство! — злобно отчеканила Элен. — Не смей препятствовать его лечению! Тут я всё же посмотрела на неё и со значением сказала: — Вы же знаете эту цитату из Парацельса, Елена Андреевна? Всё есть яд, всё есть лекарство — вопрос лишь в дозировке. Поэтому покамест обойдёмся без лекарств. У Элен задрожали губы. Не от рыдания, конечно, — от слов, которые рвались с языка. Я же стояла и смотрела на неё с полнейшей уверенностью в себе. В самом деле, что она могла? Вцепиться мне в волосы? Попытаться выгнать из дома, находиться в котором я имела не меньше прав, чем они с дочкой? — Элен… Мы обе одновременно посмотрели на подавшего голос больного, а тот, собравшись с силами, продолжил: — Элен, оставь нас с Аней.