— Не ожидала от вас, Герман Сергеевич. — Я не обвиняла, однако и разочарование не прятала. — Твёрдо решили уехать — так подождали бы до завтра. И срочности нет никакой, и рассказали бы о своём намерении. — Чтобы вы пренебрегли попытками вас образумить и точно так же помчались на вокзал? — парировал Стрельников. — Не думал, что скажу это, но ваше упорство, Анна Никитична, приобретает устрашающие масштабы. Разве вы не понимаете, что безоглядно портите себе будущее? — Мы уже говорили об этом, — напомнила я. — С тех пор ситуация не изменилась: будущее страны для меня по-прежнему важнее. И потом, разве я когда-нибудь не прислушивалась к объективным возражениям? — Всегда! — рубанул Стрельников, и я укоризненно покачала головой. — Если бы всегда, Герман Сергеевич, вам пришлось бы терпеть меня и на съёмке магнитного профиля местности тоже. Стрельников набычился, однако у меня не было намерения спорить. В гостинице места себе не находил Стародубцев, и чем скорее бы мы вернулись, тем меньше он успел бы себя накрутить. Потому я миролюбиво предложила: — Давайте вернёмся в «Полторацкую». Отложим разговоры до утра — день получился слишком уж с корабля на бал. От железной дороги донёсся внятный удар колокола: поезд вот-вот должен был отправиться. На несколько мгновений на лице Стрельникова отразилась тоска. Как ему, наверное, хотелось сейчас сидеть в вагоне, пусть и на жёсткой лавке третьего класса, а не готовить аргументы для спора со мной (причём с большой вероятностью — спора заведомо проигрышного). Но выбора не было — точнее, он сам лишил себя оного, поддавшись на мой блеф с покупкой билета. — Хорошо, Анна Никитична, — похоронным тоном ответил Стрельников, и, вторя ему, опять зазвонил станционный колокол. А когда паровоз, трогаясь с места, огласил окрестности пронзительно-басовитым гудком, мы уже забирались в двуколку, извозчик которой обещался довезти нас до гостиницы «всего» за сорок копеек. И, как в ещё не написанной песне, поехали своей дорогой, а поезд пошёл своей.

***

— Аня, это уже слишком! Выскакивать за мужчиной едва ли не в ночь — стыд-то какой!

В «Полторацкую» мы со Стрельниковым вернулись в тягостном молчании. Разошлись по номерам (причём моё доброжелательное «Увидимся за ужином» осталось без ответа), и когда я вошла в общую гостиную, на меня обрушился целый водопад упрёков.

— Не жаль тебе старика — себя хоть пожалей! А ну как слухи пойдут, что девица Стародубцева ведёт себя неподобающе и вульгарно? Курск от Щигров недалече, знакомых можно везде встретить! Я слушала Стародубцева, низко опустив голову и всем видом выражая раскаяние. Оправдываться, впрочем, не пыталась: пусть выговорится, отведёт душу. — Герман Сергеевич, конечно, тоже хорош. Что за манера сбегать, не простясь и даже полусловом не перемолвившись? Но тебя, Аня, это всё равно не оправдывает! Я уж, грешным делом, начал думать, что лучше бы тебе в имении сидеть, да дальше Лозовки и не выбираться никуда. Стародубцев замолчал, ожидая моего протеста, и я кротко произнесла: — ПапА, давайте спустимся отужинать. День был уж больно тяжёлый. — Ты от разговора-то не уходи! — погрозил мне Стародубцев. — Думаешь, не вижу, что хоть глаза опускаешь, а задумала всё равно по-своему сделать? — Что будем делать, то вместе решим. — Я упорно не хотела развивать тему сейчас, на пустой желудок и взъерошенные нервы. — Но я прошу, давайте прежде отужинаем. А то и до завтра подождём с разговором: утро вечера всегда мудренее. Стародубцев поджал губы. Всё, что он хотел мне высказать, было высказано. Продолжать в том же духе без подпитывающей реакции с моей стороны, означало бы долдонить по второму кругу. А организм, привыкший в имении к определённому распорядку, наверняка начинал всё громче выражать своё недовольство отсутствием ужина. Потому после долгой паузы Стародубцев неохотно со мной согласился: — Хорошо, идём, — и первым направился к выходу из номера, не вербально подчёркивая своё недовольство мной.

По дороге в гостиничный ресторан нам попался какой-то лакей. Стародубцев барственно остановил его: — Эй, человек! — А затем в не допускавшей отказа манере велел: — Ступай, скажи господину из тридцать пятого, что его ждут к ужину. Лакей угодливо поклонился и помчался дальше. Мы же без новых заминок добрались до ресторана и только взяли в руки плотные листы меню, где вычурным почерком были выписаны «Консоме и Борщекъ», «Шофруа изъ Дичи» и прочие «фломбиры земляничные», как к нам присоединил Стрельников. Анечкин папА принял его с демонстративной прохладцей и едва ли не до самого окончания ужина придерживался выбранной манеры.

Однако наваристый «борщекъ» с гренками и жаркое из фазана с салатом (а ещё непременный аперитив перед каждым блюдом) буквально вынудили Стародубцева подобреть. И когда нам подали десерт (мне — земляничное мороженое, мужчинам — кофе с ликёром), Стародубцев, откинувшись на спинку стула, вполне доброжелательно произнёс: — Что же, Герман Сергеевич. Обдумав ваше намерение ехать в столицу прямиком из Курска, пожалуй, поддержу его. Завтра мы с Аней проводим вас на вокзал, а после отправимся в имение и будем ждать вестей.

— Благодарю, Никита Гаврилович, — сдержанно отозвался Стрельников и не сумел удержаться от того, чтобы не покоситься на меня. И Стародубцев тоже бросил взгляд в мою сторону — оба явно ожидали немедленный и бурный протест. Однако я промолчала, делая вид, будто полностью поглощена мороженым в вазочке. Устраивать диспут в ресторане не казалось мне особенно умным, тем более что Стрельников не уезжал сию же минуту. Потому разговор угас, практически не начавшись, и вскоре мы отправились обратно в номера — отдыхать.

На этот раз, входя в общую гостиную, Стародубцев пропустил меня вперёд: похоже, сменил гнев на милость, довольный моей мнимой покладистостью. Однако заметно посуровел, когда я вместо пожелания доброй ночи произнесла: — ПапА, дозвольте сказать несколько слов. — Слушаю, Аня. — Нет, он мог бы и отказать. Но, видимо, решил, что у него нет для этого повода. — Я не хочу с вами спорить или браниться. — Я смотрела ему в лицо, как человек, чувствующий за собой правду. — Просто выслушайте, не перебивая. Очень прошу. Сделала паузу, ожидая ответа, и Стародубцев скупо кивнул — абсолютно без желания. И я заговорила дальше. — ПапА, я понимаю ваши резоны не пускать меня в Петербург. Вам тревожно за моё будущее, мою репутацию. Только посудите сами: чем эта поездка будет отличаться от поездки в Москву на учёбу? Тем, что в одном вагоне со мной поедет Герман Сергеевич? Но разве это не наоборот хорошо? В Москву я ездила одна, а здесь рядом будет знакомый человек, от которого в любой неприятности толку больше, чем от компаньонки. Вы беспокоитесь, как и где я буду жить в столице. Однако неужели позабыли, что в Петербурге живёт ваша двоюродная сестра, Изабелла Владимировна? Разве мы не получаем от неё открытки на каждое Рождество и день ваших именин? Я уверена, если вы напишете ей, она не откажется ненадолго приютить меня. Стародубцев открыл рот, собираясь что-то сказать, но я быстро продолжила: — Любые слухи можно пресечь объяснением, что я поехала навестить родню, дабы отвлечься от недавних событий. Или что вы специально отправили меня туда, опасаясь так до сих пор и не арестованных разбойников. А после того как будет найдена руда, моя репутация, даже если она будет чуть-чуть подпорчена, перестанет играть для соседей роль. Вы же видите, с какой настойчивостью с вами желают породниться уже сейчас, когда все наши прожекты только на бумаге. И вновь Стародубцев хотел ответить, однако я оказалась быстрее. — Ещё вам наверняка непонятно, чем я могу быть полезна Герману Сергеевичу. Разве он — человек науки — не договорится с другими учёными? Только помните, о чём спросил господин Воронцов? Есть ли у Германа Сергеевича научная степень. И вот я опасаюсь, что это станет препятствием и в переговорах с Географическим обществом. Понимаю ваше возражение: у меня тоже никаких учёных регалий не имеется. Тем не менее я верю, что смогу помочь хотя бы советом. Две головы лучше одной, согласны? А я всё-таки сумела вывести на чистую воду Елену Андреевну — значит, на что-то гожусь. Последнее было сказано с умыслом: я хотела напомнить Стародубцеву, чем он мне обязан. И это, судя по ставшим резче морщинам на его лице, получилось. — Опять же, неужели вы считаете, Германа Сергеевича ненадёжным человеком? — продолжила я «ковать, не отходя от кассы». — Вспомните, сколько он сделал для нас, для меня! И неужели полагаете, будто мне не хватит рассудительности и хладнокровия вести себя в столице наилучшим образом? Стародубцев поджал губы, явно вспомнив мои сегодняшние догонялки со Стрельниковым, и я торопливо добавила: — Могу дать вам слово, что буду вести себя исключительно как подобает благовоспитанной барышне. Поймите, папА, я желаю участвовать в этом предприятии не ради баловства! Просто если поездка Германа Сергеевича окончится неудачей, это серьёзно застопорит нас. Вряд ли господин Воронцов передумает, а значит, придётся снова ехать в Петербург — возможно, что и нам с вами. Так стоит ли надеяться на авось, или лучше с первого раза попытаться взять этот барьер? Наконец замолчала, и Стародубцев с непонятным выражением лица произнёс: — Ты так разумно рассуждаешь, Аня. Будто тебе втрое больше лет, чем на самом деле. «В принципе, так оно и есть», — мысленно согласилась я. И сказала: — Я ведь дважды была одной ногой в могиле. Это… на многое заставляет смотреть иначе. — После чего с чувством закончила: — ПапА, я не стану требовать от вас немедленного ответа. И обещаю смириться с любым вашим решением — во имя моей любви к вам. Но мне будет очень грустно, если окажусь права, и без меня Герман Сергеевич вернётся ни с чем. А сейчас доброй ночи, папА. Я буду молиться, чтобы Господь навёл вас на верное решение. Жестом дочерней покорности поцеловала Стародубцеву руку и ушла к себе, так и не услышав в ответ ни единого звука. И после того как плотно закрыла дверь, без сил рухнула на кровать. Ставки сделаны, господа присяжные заседатели. Ставок больше нет.