Тук-тук. — Мария Петровна? Это Полищук Михаил Романович, урядник полиции. Будьте любезны, откройте. Тишина по ту сторону длилась так долго, что урядник даже вполголоса уточнил у проводившей их сюда прислужницы: — Мария Петровна точно у себя? — Должна быть, — закивала прислужница. — Я барышне только-только чай подавала. Урядник задумчиво хмыкнул и постучал вновь. — Мария Петровна! Всё ли хорошо у вас? На этот раз за дверью послышался шорох. Ручка двери повернулась, и в открывшейся неширокой щели показалась Мария. Герман знаком отпустил прислужницу, а хозяйка комнаты, моргая с осоловелым видом, сонным голосом произнесла: — Михаил Романович? Добрый день. Простите, что-то приснула, не слышала вас. — Бывает, Мария Петровна, — кивнул урядник, не заостряя внимания на явном расхождении этого объяснения и слов прислуги. — Позволите войти или лучше спустимся в гостиную? Мне надобно расспросить вас кое о чём. — Расспросить? — Мария вновь взмахнула ресницами. — О, конечно. Вхо… — Тут она, должно быть, сообразила о компрометирующем подносе с чаем или ещё о чём-то, что не желала показывать посторонним, и поправилась: — То есть давайте спустимся в гостиную. «А Полищук наверняка хотел взглянуть на её комнату, — подумал Герман. — Иначе не стал бы сам бить ноги, а послал бы прислугу». Но даже если так и было, урядник снова не дал об этом понять даже намёком. Он лишь склонил голову и подался в сторону, освобождая Марии проход. Та вышла из комнаты, не забыв плотно прикрыть дверь, и только тогда заметила Германа. — Герман Сергеевич? — Почудилось, или в голосе её прозвучал намёк на испуг? — И вы тоже? — И ты, Брут, — усмехнулся урядник, однако сразу же вернул тону серьёзность: — Господин Стрельников оказывает следствию посильную помощь. Дело непростое; знал бы, захватил с собой помощника. И без того не отличавшиеся румянцем щёки Марии стали ещё белее. — Разве уже дело? — пискнула она. — Да, Мария Петровна, — подтвердил Полищук. — Доктор Васильковский подтвердил, что сестра ваша была отравлена. Но идёмте же вниз — не стоит обсуждать такие вещи в коридоре. Мария, поникнув, покорно зашагала к лестнице. Двинувшийся следом за ней и урядником Герман мог бы поклясться: в голове у девицы крутились тысяча и один вариант того, что она будет говорить на расспросы полиции. «Сумеет ли Полищук вынудить её признаться? — гадал Герман. — Несчастное орудие корыстной матери… Любопытно, от чего погиб первый супруг Стародубцевой? Уж не от тех же капель? Жаль, выяснить это уже точно не получится. Но сознается ли Мария? Или, наоборот, скажет что-то, что с ног на голову перевернёт всю картину случившегося?»

Каждый в своих мыслях спустились они в малую гостиную и чинно расселись: барышня на низенькой оттоманке, Герман и урядник — в креслах. — Итак, Мария Петровна, — доброжелательно начал Полищук, — расскажите мне о вашей сестре Анне. Как к ней относятся в доме? — Как? — Мария не на шутку растерялась. Наверняка ожидала расспросов о том, что делала сегодня или о лимонаде, но точно не об Анне. — Х-хорошо. Аня, конечно, немножко странная с тех пор, как приехала. Но мы всегда её очень люби… — А отчего Анну Никитичну отправили в Москву? — перебил урядник, и Мария на секунду отвела глаза. — Маменька… и папА хотели, чтобы она стала образованной дамой. Полищук приподнял брови. — И к тому были предпосылки? Ваша сестра увлекалась науками? Мария заёрзала, но почти сразу принудила себя сидеть неподвижно. — Н-нет. Именно потому её и отправили… Чтобы научить. — Хм-хм. — Урядник проницательно сощурился. — Хорошо, Мария Петровна. А теперь скажите мне о лимонаде. Вы ведь любите лимонад, верно? Мария кивнула и поторопилась подтвердить голосом: — Да, очень. — И вам его готовят каждый день? — Да. — И как вам сегодняшний лимонад? Не почувствовали ли вы какого-нибудь постороннего привкуса? Мария наморщила лоб, вспоминая. — Кажется, нет. Обычный лимонад. Полищук согласно покивал и продолжил: — А в какой графин он был налит, вы помните? — В обычный. — Мария смотрела на него с искренним недоумением. — У нас три хрустальных дятьковских графина, все одинаковые. Урядник вновь кивнул и с обманчивой мягкостью произнёс: — Верно, Мария Петровна. Графинов три: один стоит в кухне, что я видел своими глазами. Один должен быть у вас в комнатах, поскольку утром вы запретили прислужнице Аглае его забрать. А ещё один — тот, что вы унесли из кухни со свежеприготовленным лимонадом, — сейчас в саду. И я бы крайне не советовал пить из него, несмотря на присутствие в доме доктора.

— Что вы такое… — залепетала Мария. — Неужели вы думаете, что это я… У меня в комнате тот графин, который я брала утром! Аглашка лжёт, нагло лжёт! Всё она забирала! — Желаете устроить очную ставку? — вежливо осведомился урядник. — Я могу опросить и остальную прислугу на предмет того, видели ли они, как Аглая возвращалась от вас с графином. В кухне, как вам известно, постоянно кто-то есть. — Ничего я не желаю! — Мария вскочила с оттоманки. — Это совершеннейший моветон — обвинять меня! Я ничего не сделала! — Успокойтесь, Мария Петровна. — Урядник хладнокровно смотрел на неё снизу вверх, и Герману невольно подумалось: сколько раз за свою службу Полищук уже выслушивал эти «моветон» и «я ничего не сделала»? — Я всего лишь хочу разобраться, откуда в саду взялся лимонад. Вы утверждаете, что вчерашний графин у вас забрали. Что же, хорошо. Буду разговаривать с прислугой дальше, а вы пока можете быть свободны. И вроде бы он никак не выделил это «пока», однако Мария едва заметно вздрогнула. Впрочем, тут же постаралась взять себя в руки: гордо расправила плечи и с прохладным: — Если понадоблюсь, буду у себя, — покинула гостиную.

— Получается, ничего не добились? — полюбопытствовал Герман у урядника. Тот усмехнулся в усы: — Кто знает, Герман Сергеевич. — И поднялся из кресла: — Пойдёмте-ка, отыщем Аглаю. И, возможно, кое-кого ещё. Это прозвучало столь многообещающе, что заинтригованный Герман без дальнейших расспросов встал и последовал за ним.

Приглушённые голоса они услышали, едва вышли в холл. Урядник приложил к губам палец, призывая к молчанию, и крадущейся походкой двинулся на шипящий, но весьма жаркий разговор, шедший под лестницей. — Я тебя, мерзавку, на дальний хутор отправлю! (Герман почти без удивления узнал голос Марии.) Выкину из усадьбы, как собаку шелудивую! Ишь что удумала: на меня напраслину возводить! Да я!.. — Так я ж правду сказала, барышня! — противилась прислужница. — Откудаво мне знать было, что соврать надоть? Вы уж не серчайте, Христом богом прошу! По незнанию я! — По незнанию! — совсем не благородно передразнила Мария и жёстко продолжила: — Значит, так. Скажешь уряднику, что всё напутала. Что графин ты у меня забрала, в кухню отнесла, вымыла и на полку поставила. И что Настасья этого не видела — в кладовке была. Ясно тебе? Герман осуждающе качнул головой, а урядник, решив, что сказано достаточно, заглянул под лестницу и издал внятное покашливание. — Ой! — пискнула Аглая. Мария же, повернувшись, так и обмерла — Герман даже напрягся, ожидая, что девица сейчас упадёт в обморок. — Лгать следствию, — наставительно произнёс Полищук, обращаясь в первую очередь к прислужнице, — всё равно что в церкви солгать. — Простите, ваш-благородие! — Аглая сделала попытку бухнуться на колени, да не вышло — слишком мало было места. — На первый раз прощаю, — милостиво кивнул урядник. — А теперь ступай. «И больше не греши», — усмехнулся про себя Герман и посторонился, пропуская прислужницу. Когда же та опрометью унеслась в людскую, Полищук тоном уставшего от детских шалостей взрослого обратился к Марии: — Крайне недальновидно, Мария Петровна. Таковые разговоры лучше вести за закрытыми дверями, а не в первой попавшейся подворотне. Однако к лучшему, что так случилось, поскольку, как я сказал, лгать следствию — последнее дело. Мария открыла было рот, но не сумела выдавить из груди ни звука. Урядник же, вежливо подождав, продолжил: — А теперь вернёмся в гостиную, и вы нам с Германом Сергеевичем всё расскажете как на исповеди. Вы ведь не сами грех на душу взять решились, так? Почудилось ли Герману, или на лице Марии отразилось внезапное озарение? — Правда ваша, — слабым голосом отозвалась она. — Идёмте, я всё расскажу, и будь что будет.