Дорогой почти не разговаривали, но у калитки я остановилась и очень серьёзно посмотрела в лицо спутнику. — Герман Сергеевич, у меня к вам будет просьба. — Слушаю, Анна Никитична, — настороженно (и справедливо настороженно!) отозвался тот. Ну, поехали. — Могли бы вы бывать у нас… пусть не ежедневно, но хотя бы через день? ПапА очень взбодрил ваш визит, и несмотря на утомление, думаю, пошёл ему на пользу. Понимаете, — я неопределённо повела рукой, — мужчинам, особенно мужчинам выздоравливающим, становится скучно только в женском обществе. Отсюда дурное настроение, сплин… Замедлится выздоровление. А я бы хотела, чтобы папА поправился как можно быстрее. Стрельников прочистил горло. — Анна Никитична… Однако я сказала ещё не всё. — Я не прошу сидеть у нас часами! Просто… заглядывайте. С утра или вечером, как вам удобнее. Уверена, папА будет интересно послушать о том, как продвигаются ваши изыскания. — И вам, наверное, тоже? — остро взглянул на меня Стрельников. — И мне. — Отпираться не имело смысла. — Я твёрдо уверена: вы найдёте то, что ищете. А возможно, и гораздо больше, чем ожидаете. Будь я мужчиной, сама приняла бы участие в ваших исследованиях. — Вы не мужчина! — отрубил Стрельников. — А геология — совершенно неподходящее для барышни занятие! Немного помолчал и всё же закончил уступкой: — Однако, если здоровью Никиты Гавриловича от этого будет польза, я постараюсь навещать его. — Благодарю вас! — просияла я и восторженно сжала ладони перед грудью. Жест вышел слегка театральным, но на Стрельникова подействовал. — Не стоит, — буркнул он, отводя глаза. — Всего наилучшего, Анна Никитична. Я приеду к семи. — Мы с папА будем ждать! — Это, пожалуй, была вершина отведённого мне умения флиртовать, но для Стрельникова и она оказалась перебором. Пробурчав что-то невнятное, он поспешил ретироваться.

Я закрыла за ним калитку с чувством, что всё идёт более или менее по плану. Пускай намёк об интересе к поискам руды был воспринят в штыки, зато Стрельников приедет сегодня вечером и будет навещать Стародубцева и дальше. А там… капля камень точит. Даже столь прочный, как стрельниковское предубеждение.

Размышляя подобным образом, я направилась через сад к дому и внезапно заметила впереди быстро мелькнувшее голубое платье. «Неужели Маша? — удивилась я. — Прислужницы ведь в тёмном ходят. Но надо же, изволила встать пораньше!» А затем ко мне пришла новая мысль: уж не следила ли сводная сестрица за мной и Стрельниковым? И если да, значит ли это, что в скором времени Стародубцеву вновь нальют в уши россказней о непристойном поведении дочери? Я расчётливо сузила глаза. Пожалуй, имело смысл пойти на опережение и ударить первой. В конце концов, посторонних в усадьбе больше нет, а вещи и комнату надо отвоёвывать. Пусть Элен усвоит как «Отче наш»: теперь переходить мне дорогу более чем чревато. «Ну-с, дорогие родственницы, держитесь, — хищно усмехнулась я. — Иду давать вам науку».

Прежде всего я поднялась к больному. Утомлённый визитом Стародубцев дремал, и я не стала его тревожить. Немного постояла, послушала дыхание (ровное и глубокое) и тихо вышла из комнаты. Спустилась в холл и только повернула в сторону людской, как «на ловца» оттуда появилась Прасковья. — Ты-то мне и нужна, — обрадовалась я и распорядилась: — Отложи все дела. Возьми кого-нибудь в помощь, и поскорее приведите в порядок прежнюю комнату Маши. — Да меня барыня ждёт… — начала было прислужница, однако я её оборвала: — К барыне сейчас я поднимусь и всё ей скажу. А ты занимайся, чем велено. — Хорошо, барышня. — Прасковья благоразумно решила, что она человек маленький, а баре пусть сами разбираются. Мне же иного от неё не требовалось. И отпустив прислужницу, я направилась обратно на второй этаж — общаться с Элен.

Вламываться с ноги я, разумеется, не стала. Вежливо постучала, получила приглушённое (и раздражённое): «Да входи же, наконец!» — и уверенно последовала приглашению. — Аннет? — нахмурилась Элен, вместе с Машей стоявшая у окна, и машинально запахнула кружевной пеньюар, который ещё не сменила на платье. — Я тебя не звала. — Доброе утро, Елена Андреевна. — Я улыбнулась ей самым доброжелательным (и наверняка бесящим образом). — Доброе утро, Маша. Как ваше здоровье, Елена Андреевна? Вопрос был далеко не праздный: за ночь шишка Элен приобрела дивный зелёно-фиолетовый оттенок и как будто даже увеличилась в размере. Мачеха дёрнулась, чтобы прикрыть «звезду во лбу» волосами, но вовремя остановила себя и грозово свела брови. — Я. Тебя. Не звала! — отчеканила она, агрессивно делая шаг вперёд. — Я вообще не понимаю, как тебе хватило дерзости прийти сюда! Да ещё и… (тут она, похоже, вспомнила, что платье изначально было моим и быстро поправилась) …в таком виде! — Не понимаю вас, — захлопала я ресницами. — Мне всегда шло это платье. Вот и папА сказал, что я в нём хорошо выгляжу. Провокация сработала. — А что сказал господин Стрельников? — ядовито поинтересовалась Элен. — Бесстыдница! Сначала бегает за ним, потом тайком от всех водит по саду… Но если ты думаешь, что Никки об этом не узнает, ты глубоко… — ПапА уже всё знает, — хладнокровно перебила я. — Господин Стрельников приходил к нему, я же лишь играла роль провожатой. — И провожала окольным путём? — усмехнулась Элен. — Не смеши! — И в мыслях не было. — Я смотрела на неё без намёка на смущение или испуг. — А окольным путём — потому как вчера ваше гостеприимство произвело на господина Стрельникова столь неизгладимое впечатление, что он выразил желание в этот раз его избежать. От возмущения Элен промедлила с ответом, и я, пользуясь возможностью, продолжила: — Однако я заглянула к вам не только чтобы справиться о вашем самочувствии. Я хотела поговорить с Машей и очень рада, что угадала, где её найти. — Поговорить со мной? — пискнула из-за маменькиной спины Маша. — Зачем? — Прежде всего, чтобы поблагодарить за заботу о моих вещах и моей комнате. — Я смотрела на неё воплощённой доброжелательностью. — Но коль уж я вернулась, тебе больше нет нужды жить на чужом месте. Я попросила прислужниц, чтобы они прибрали в твоей комнате, и, думаю, после обеда ты сможешь туда перебраться. Маша вытаращилась на меня, словно большей ереси в жизни не слышала. — Перебраться? Почему я должна?.. — Ты не должна, — отрубила Элен. — Если Аннет так хочется, это она может перебраться в твою прежнюю комнату. В конце концов, не сегодня-завтра она уедет обратно в Москву, и что же? Обратно вещи носить? Чушь! — Я не собираюсь уезжать, — терпеливо объяснила я. — ПапА нужна моя помощь, да и делами имения должен кто-то заниматься, раз вы, Елена Андреевна, не в обиду будет сказано, не справляетесь. Умей Элен испепелять взглядом, от меня бы и кучки пепла не осталось. — Что за бред ты несёшь? — процедила она. — Уедешь как миленькая: стоит только Никки узнать о твоём неподобающем поведении… — Елена Андреевна, ну, хватит, — поморщилась я. — Маша может следить за мной сколько угодно, но ничего по-настоящему компрометирующего не выследит. И папА больше не пойдёт у вас на поводу: я, знаете ли, рассказала ему о ваших каплях. От лица Элен отхлынула кровь, а я продолжила: — Опять же, не забывайте: вы и Маша живёте здесь ровно до тех пор, пока здравствует папА. А затем, — пожала плечами, — боюсь, новая владелица имения не захочет видеть вас в своём доме. — Какая. Отвратительная. Самоуверенность! — Каждое слово Элен вылетало в меня пулей из дуэльного пистолета. — Наглая, дерзкая, совершенно потерявшая страх… — Если вам больше нечего сказать, — я слегка повысила голос, — то прошу извинить. Пойду займусь делами: вечером ждём господина Стрельникова. Маша, можешь потихоньку готовить вещи к переезду. Только смотри, не прихвати по ошибке что-нибудь моё. Не хочу думать о тебе, как о воровке. Обе мои собеседницы побагровели, и пока они не успели что-нибудь сказать (или сделать — я сильно подозревала, что им обеим хотелось опуститься до рукоприкладства), я подошла к двери. Открыла её и перед тем, как выйти, бросила через плечо: — Очень не советую вам устраивать перед папА какую-нибудь мерзкую сцену. Иначе узнаете, на что я теперь способна на самом деле. И вышла, мягко прикрыв за собой дверь.