— Ать, х-холера! Тпр-р-ру-у! Отвлекая меня от воспоминаний, коляска подпрыгнула так, что я едва язык не прикусила. И судя по немедленно последовавшему ругательству извозчика, а также крену на правую сторону, последствия этого скачка были весьма серьёзные. Лошадь послушно остановилась, и наш возница спрыгнул на дорогу. Заглянул под коляску, невнятно ругнулся (впрочем, тут же осенил себя крестом) и обратился к нам: — Слезайте, ваш-благородия. Чиниться бум. Подал мне руку, помогая сойти, и я сразу же отошла в сторону, чтобы не глотать медленно оседавшую за нами пыль. Однако мой спутник вместо того, чтобы поступить аналогично, сунулся к извозчику с вопросом: — Что сломалось? Обод помяли? — И обод, и спицу сломали, — невесело отозвался мужичок. — Вот же ямина, а? Как нарочно кто подсунул! Он ещё раз перекрестился: понятно же, что, кроме врага рода человеческого, таким и заняться больше некому. Затем полез в плоский ящик под козлами — видимо, там хранился необходимый для ремонта инструмент, — а мой спутник остался стоять рядом, похоже, всерьёз собравшись помогать. «Кто же он такой? — вновь задала я себе вопрос. — Точно не из дворян: никакому благородию и в голову не пришло бы мараться о коляску. Разбогатевший мещанин? Торговец? И зачем ему в Лозовку?» Тем временем мужчины дружными усилиями сняли колесо, и извозчик принялся стучать по металлическому ободу киянкой, стараясь вернуть ему более или менее круглую форму. Я же отошла ещё подальше — к жидкой берёзовой рощице — и остановилась под старым раскидистым деревом. Устремила взгляд вдаль, отдыхая от тряски и шума, с наслаждением слушая птичью перекличку и гудение насекомых, глубоко дыша свежим, по-весеннему вкусным воздухом. Каких только пейзажей мне не доводилось видеть в прошлой жизни! И всё равно, самыми милыми сердцу оставались спокойные картины Черноземья с их плавными линиями и умиротворяющим духом.

— Берегись! Резкий окрик заставил меня вздрогнуть. Я спешно оглянулась: это мне? И похолодела, увидев, от кого именно мне предлагалось беречься. Это была собака — крупная рыжая дворняга со сбившейся колтунами шерстью и обрывком верёвки на шее. Она крупными скачками неслась по лугу прямо ко мне: оскаленная пасть, стеклянный взгляд, пена на чёрных губах. «Бешеная!» Доли секунды я, парализованная страхом, пыталась сообразить, что делать. Бежать бесполезно — догонит. Оружия нет. Мужчины спешат псине наперерез, но вряд ли успеют. Что остаётся? И меня озарило спасительной идеей. Совсем не по благородному подпрыгнув, я схватилась за толстую ветвь берёзы, под которой стояла. Упёрлась ногами в ствол, пытаясь поднять их до ветки и закрепиться надёжнее. Но подошвы ботинок скользили, проклятое платье с его корсетом мешало нормально двигаться, а пальцы грозились вот-вот разжаться. «Обидно будет упасть прямо на эту дрянь», — пронеслось в голове. Потому что собака была уже внизу — я отчётливо слышала её пугающе хриплое дыхание. Прыгнула, желая достать меня (ну вот что ей втемяшилось, скажите на милость?), и в ту же секунду прозвучал выстрел. Тоненько взвизгнув, тварь рухнула на траву, а следом за ней (спасибо, не на неё!) и я. — Барышня! — бросился ко мне подбежавший извозчик. — Вы как? Не расшиблись? Помог мне принять сидячее положение, с неожиданной деликатностью одёрнул задравшуюся юбку. — Не расшиблась, — механически ответила я, широко распахнутыми глазами глядя издохшую псину. Из её оскаленной пасти до сих пор текла нитка слюны; вокруг тела расползалось кровавое пятно. — Вы можете встать? Я перевела взгляд на подошедшего спутника. Пистолет, из которого была застрелена собака, уже исчез у него под пиджаком. Смотрел незнакомец хмуро, но за этим чувствовалась скрытая тревога. — Д-да. Я зашевелилась, и мужчины с обоих сторон помогли мне подняться. Но хотя старалась двигаться медленно и без резких движений, распрямившись, всё равно не сдержала тихое оханье. — Что-то болит? — быстро спросил незнакомец. — Синяки. — Я постаралась выдавить улыбку. — Благодарю вас. Потому что каким бы неприятным типом он ни был, он меня спас. — Не стоит, — предсказуемо отмахнулся мужчина. Продолжая поддерживать меня под руку, велел извозчику: — Ступай, ставь спицу. Я доведу… барышню до коляски, и вернём колесо на место. А после поедем отсюда побыстрее. Всё-таки барышню. Неужели сменил гнев на милость? Я попыталась мысленно усмехнуться, однако после пережитого вышло это откровенно натужно. — Слушаюсь, ваш-благородие! — лихо отозвался извозчик. Бросил последний взгляд на собаку и заспешил к экипажу. А мы неспешно двинулись следом.

— Откуда могла взяться эта собака? — Меня до сих пор пробирала дрожь от осознания, чего я чудом сумела избежать. — Вокруг много деревень, — пожал плечами мой спутник. — Наверняка сорвалась с привязи, сожрала какую-то дрянь — и пожалуйста. — Да, — пробормотала я. — Наверное, так и было. Несколько шагов мы прошли в тишине, а затем незнакомец нехотя прервал молчание. — Вы молодец. Не растерялись. У меня вырвался нервный смешок. — Благодарю. Вы тоже. Снова возникла пауза, и снова провисавшую нить диалога поддержал мой спутник. — Я, кажется, до сих пор не представился. — После столь драматичного происшествия совесть не позволила ему хранить инкогнито дальше. — Герман Стрельников, член Корпуса горных инженеров. Геолог? Известие немного отвлекло меня от переживаний случившегося. Неужели он здесь за тем же, что и я? Как бы то ни было, этикет предполагал прежде всего представиться в ответ. — Анна Стародубцева. — Хотя голос до сих пор подрагивал, я постаралась произнести это с толикой чопорности. Но вот чего не ожидала, так это того, что Стрельников вдруг переменится в лице. — Стародубцева? — повторил он. — Вы, случайно, не родственница Никите Гавриловичу Стародубцеву? — Я его дочь. — Скрывать это смысла не было: всё равно выяснилось бы. И вжух! Как молния застегнулась, вернув на лицо Стрельникова непроницаемое выражение. — Рад знакомству, — только и проронил он вежливо-пустую фразу. Однако если считал, что отделался от меня, то напрасно. Лёд тронулся, и я намеревалась это использовать. — Простите, Герман… — Я многозначительно замолчала, вынуждая собеседника отозваться: — Сергеевич. — Герман Сергеевич, — повторила я. — Вы ведь едете к папА? По какому-то делу? Надеюсь, не секретному? — Не секретному. — Похоже, Стрельников всерьёз жалел, что затеял этот разговор. — Однако ужасно скучному для молодой барышни. — И всё же я с удовольствием послушала бы. — Я попыталась придать лицу выражение мордашки кота из «Шрека». — Чтобы отвлечься от ужасного происшествия, от которого вы столь мужественно меня спасли. Стрельников поморщился (скромничал? Считал, что я переборщила с комплиментом? Сожалел, что спас?) и резковато ответил: — Насколько могу судить, вы уже отвлеклись. Потому прошу извинить: надо помочь Трифону с коляской. И не самым вежливым образом оставив меня у дороги, он широким шагом направился к экипажу. Извозчик уже возился с колесом, пытаясь поставить его на место, и появление помощника было очень кстати. «Решил продолжить игру в партизана, — с многообещающим прищуром подумала я ему вслед. — Ничего, до Лозовки нам ещё ехать и ехать. Поговорим». Лишь бы только коляска больше в ямы не попадала. Я бросила короткий взгляд на берёзовую рощицу и машинально обхватила себя за плечи. Если бы у Стрельникова не было пистолета… «Кстати, отличный повод затеять новый разговор. — Я вновь попыталась увести мысли на что-то бессердечно-практичное. — Пожалуй, с него и начну». — Барышня! — С колесом наконец было покончено, и извозчик (как выяснилось, Трифон), отерев пот со лба, обернулся ко мне. — Готово всё! Седайте! «Ну седать, так седать, — усмехнулась я про себя. — Не седеть же. Хотя после этой собаки вообще легко». Тряхнула головой: ну сколько можно об этом думать? — и направилась к коляске. Едем дальше.

***

— Герман Сергеевич, вы позволите вопрос? Стрельников покосился на меня так, что у прежней Анечки гарантированно пропала охота вести разговоры. Я же ответила ему прозрачным взглядом распахнутых глаз, вынудив отозваться: — Да, разумеется. — Скажите, вы из военных? Мне казалось, это очевидная логическая цепочка: оружие + меткость = армия. Тем более в этом времени, где мужчины, по моему впечатлению, служили буквально через одного. И почему Стрельников вдруг решил обдать меня холодом отрывистого: — Нет, — было вообще непонятно. — Простите. Я постаралась, чтобы извинение прозвучало искренне и не прогадала. Стрельниковская совесть вновь куснула хозяина, и тот без желания ответил: — Не стоит извиняться. Понимаю, чем продиктован ваш вопрос, и ответ на него: я всего лишь ответственно подхожу к любому путешествию. Я склонила голову, принимая объяснение. И мягко продолжила: — Герман Сергеевич, может быть, всё же расскажете, зачем вы едете в Лозовку? Поверьте, с моей стороны это не праздное любопытство. Стрельников вопросительно приподнял бровь, и я, поколебавшись несколько мгновений, решила открыть эту карту. — Возможно, вы не знаете, но папА очень плох. Я потому и тороплюсь к нему из Москвы… невзирая ни на что. И если ваше дело не жизненно важное, может быть, стоило бы отложить… — Оно важно, — перебил Стрельников. — И я рассчитываю поговорить о нём с Никитой Гавриловичем, несмотря на любые недомогания. Уверен, он тоже проникнется значимостью моего предложения. Однако обсуждать это с кем бы то ни было ещё, я не готов. Прошу меня извинить. «Вот же развёл таинственность! — недовольно подумала я. — Ладно, всё равно узнаю. У меня на Лозовку свои планы, и чьи бы интересы они ни ущемляли, этим людям придётся подвинуться».