Что меня разбудило? Снова шорох? Шестое чувство? Или просто так совпало: проснуться среди ночи?

Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы смотрела на погружённую в ночную темноту комнату и соображала, отчего вынырнула из омута дрёмы. Что-то зашуршало, и в поле моего зрения возникла белая фигура. Она подплыла к платяному шкафу, тихо открыла дверцы и принялась копаться в чернильной глубине, шелестя моей одеждой. Я следила за фигурой безучастно: мне вдруг пришло в голову, что это сон. В самом деле, доктор обещал, что со мной будет сидеть Феклуша. А при ней, как бы глубоко она ни спала, никто из чужих не осмелился бы войти и столь беспардонно рыться в моих вещах. «Почти Джен Эйр», — подумалось мне. На душу легло тягостное предчувствие, я невольно шевельнулась, и фигура замерла. Обернулась (я уже без удивления узнала Машу), а затем бесшумно подплыла к постели. Замерла, глядя на меня сверху вниз, словно обдумывая что-то. А затем очень медленно потянулась и взяла в руки лежавшую на краю подушку. Сон это был или нет, но жест Маши мне не понравился. Я распахнула глаза, зашевелилась, пытаясь отодвинуться. Просипела: — Ты что делать собрала… — но закончить не успела. Подушка плотно легла на лицо, перекрывая доступ к воздуху. Однако только во мне взметнулась адреналиновая волна паники, как чей-то резкий голос рявкнул: — Прекратить! Почти одновременно подушка отлетела в сторону, и по глазам ударил свет.

— Анна Никитична очнулась! Герман невольно вскочил на ноги. Очнулась! Как хорошо! Не пошло его «лечение» во вред! — Отличная новость! — Урядник тоже поднялся из кресла. — Можно ли поговорить с ней? — Разумеется, нет! — Васильковский посмотрел на него, как на дикаря. — Больная ещё крайне слаба, ей противопоказаны любые разговоры. И такой взгляд при этом бросил на Германа, словно именно от него ожидал нарушения врачебной рекомендации. — Жаль, жаль. — Полищук был заметно разочарован. — А когда же вы меня к ней допустите, Илья Фёдорович? — Пока не могу сказать, — с непроницаемым видом ответил доктор. — Состояние больной пограничное, надо последить за динамикой. — Например, завтра вечером? — Урядник как будто не воспринял полученный ответ всерьёз. — Поймите, Илья Фёдорович… — Тут он наконец вспомнил о присутствии посторонней и, прервавшись, обратился к ней: — Как вы слышали, Мария Петровна, превосходные новости. Можете передать их вашей матушке — уверен, она переживает о здоровье Анны Никитичны не меньше вашего. — Д-да. — По предвзятому мнению Германа Мария была чересчур бледна. — Конечно, переживает. Пойду расскажу ей. Она спешно покинула гостиную, и Полищук напористо продолжил, обращаясь к доктору: — Так вот, Илья Фёдорович, мне крайне необходимо побеседовать с вашей пациенткой. Без этого расследование стопорится. — Ничего страшного. — Васильковский тоже не собирался отступать. — Уверен, Никита Гаврилович нас с вами приютит, покуда его дочери не полегчает. Или вы торопитесь в город вернуться? — Не тороплюсь, — возразил урядник. — Однако очень прошу вас: не оттягивайте мою беседу с Анной Никитичной без нужды. Если змее дать время опомниться, она сможет ударить вновь. — Так арестуйте змею, — пожал плечами доктор. — Пусть посидит в своих комнатах под стражей, покуда не прояснятся все обстоятельства. У Полищука вырвался вздох. — Не могу, господин доктор. Рад бы, да улик недостаточно. — Почему недостаточно? — вклинился в разговор Герман. — Разве Мария Петровна не дала исчерпывающие показания? Урядник качнул головой. — Слово против слова, Герман Сергеевич. Если сейчас пойти к Елене Андреевне, она станет всё отрицать. Если устроить им с дочерью очную ставку, крику будет до самых небес. И потом, мы ведь до сих пор не знаем, откуда взялся яд. Никита Гаврилович сказал, что его дочь забрала у мачехи флакончик. Так что же, не избавилась, плохо спрятала? Или ещё что? А не имея сведений об орудии убийства, как кого обвинишь? Герман нахмурился, подбирая контраргументы. Ах, до чего же несправедливо: быть уверенным в том, кто виновен, и не иметь возможности его арестовать! — Не в обиду, Герман Сергеевич, — заметил внимательно наблюдавший за ним Полищук, — но в вас говорит молодость. Туда, сюда, да с саблей наголо. А я, если чему и научился за годы службы, так это тому, что покуда нет железных доказательств, нельзя делать выводы. Ошибиться можно, как чихнуть. — Герман Сергеевич, по моему впечатлению, вообще склонен к этому «с саблей наголо», — не без едкости заметил Васильковский. Герман бросил на него недобрый взгляд, однако совесть заставила его промолчать. А урядник благоразумно подвёл под разговором черту: — Что же, господа, ждём утра и добрых новостей от Ильи Фёдоровича. И не торопимся с обвинениями. «Опять ждать», — мрачно подумал Герман. Но что ещё оставалось? Ждать и присматривать за комнатой Анны, дабы никакая змея не вздумала ударить снова.

Стаканы и графин с остатками ядовитого лимонада урядник спрятал в деревянный ящик, откуда-то принесённый прислужниками, и в таком виде унёс в приготовленную ему комнату. Стол и плетёные кресла возвратили в дом, и более ничто в саду не напоминало Герману, вышедшему ненадолго пройтись после ужина, о развернувшейся здесь трагедии. Наоборот, в розоватом вечернем свете сад был диво, как прекрасен, но любоваться им Герман не мог. Слишком живо виделась ему изящная девичья фигурка в белом платье, грациозно скользившая между таких же белых и стройных деревьев. Потому, быстрым шагом пройдясь до калитки в глубине сада и обратно, Герман вернулся в дом. И только очутился в полутёмном холле, как на лестнице раздались шаги, и по ступенькам живо сбежала прислужница Фёкла. — Ты почему барышню бросила? — немедленно напустился Герман. — А если ей дурно станет? — Так барышня меня сама послала, — затараторила прислужница. — Разыскать господина урядника и привесть к ней. Тут Герману почудился наверху какой-то звук. Он быстро поднял взгляд к верхней площадке лестницы, но никого не увидел. «Неважно», — промелькнула мысль, и он приказным тоном обратился к Фёкле: — Идём, господин урядник, должно быть, в гостиной.

Само собой разумеется, на известие, что больная хочет с ним поговорить, Полищук сделал стойку не хуже чистокровной легавой. Однако всё пошло прахом из-за некстати вошедшего в гостиную Васильковского. — Ты что здесь делаешь? — напустился он на прислужницу. — Как могла барышню оставить? — Да я… Да меня барышня сама послала! — попыталась было оправдаться та. — К господину уряднику! — Анна Никитична имеет что-то важное мне сказать, — пояснил Полищук. Видимо, не оставлял надежды, что доктор сменит гнев на милость и позволит увидеться с больной. Увы, Васильковский был твёрд, как алмаз. — Я ведь уже говорил вам, — холодно произнёс он, — никаких разговоров. Ладно Анна Никитична — она в силу молодости и женского склада ума не понимает, о чём просит. Но вы, господа! — Здесь он вновь посмотрел на Германа, как на зачинщика. — От вас я такого не ожидал. — И всё же, Илья Фёдорович, — задушевно отозвался урядник, — сделайте милость, проверьте, как там ваша пациентка. Возможно, один коротенький разговор ей и не повредит. Взгляд, которым его наградил доктор, был красноречивее десятиминутной речи. Тем не менее вслух Васильковский лишь проронил: — Разумеется, я проверю самочувствие больной. — И с ледяной властностью приказал Фёкле: — Идём.

Когда они вышли, Полищук опустился обратно в кресло и философски резюмировал: — Не сложилось. Жаль, жаль. — Немного помолчал и уже с чувством добавил: — А ведь Анна Никитична что-то важное сказать хотела! Я прямо-таки уверен в этом. Герману очень захотелось предложить не слушать доктора и всё-таки пойти к Анне. Однако он вовремя сообразил, насколько ребячески это прозвучит. А там и совесть напомнила, к чему могло привести самовольство в лечении столь серьёзного случая, и Герману осталось лишь вздохнуть: — Да, жаль, что не вышло. Тогда он ещё не знал, что судьба окажется снисходительнее доктора Васильковского и вскоре преподнесёт им настоящий подарок. Причём руками всё того же доктора.