К счастью, высшие силы, видимо, решили, что на сегодня мне и так досталось. Ни Элен, ни Машу я не встретила; Стародубцев спал, мерно и глубоко дыша во сне; Феклуша уже заняла пост в уголке его комнаты. — Вам, это, барышня, может, помочь ко сну-то отойти? — встревоженным шёпотом осведомилась она, но я только головой покачала. — Не нужно. Будь здесь. Тебя когда сменить должны? — Опосля полуночи Парашка придёт. А под утречко опять я, покуда не придёт время вас поднимать. — Хорошо. Будете как следует о барине заботиться, будет вам на платки к Троицыну дню, — пообещала я. Напоследок ещё послушала дыхание больного и отправилась на половину прислуги.

Настасья, кухарка, как раз заканчивала наводить в своих владениях порядок. Мы с ней неплохо поговорили, и к себе я отправилась не только с кувшином для умывания, но и со спокойным сердцем.

За время моего отсутствия в гостевой комнате вроде бы ничего не переменилось. Я почти на ощупь поставила кувшин на столик и зажгла свечи. Достала из саквояжа ночную сорочку, переоделась, умылась, расплела причёску. Затем задула все свечи, кроме одной, и подошла к окну, механически расчёсывая волосы черепаховым гребнем, доставшимся Ане от бабушки. Замерла, глядя в бархатную темноту накрывшей землю ночи: большой сегодня был день. Совершенно безумное количество событий, но итог их вроде бы в мою пользу. — Начало положено, — тихо сказала я себе. Отошла от окна и, вернув гребень на бюро, задула свечу. Потом наконец-то забралась в пахнувшую лавандой постель, закрыла глаза и моментально уснула.

***

Разбудила меня не Феклуша, которой было велено это сделать, а яркий утренний свет, ворвавшийся в незашторенное окно и птичий гомон. Будь моя воля, я бы, пожалуй, в лучших барских традициях провалялась ещё пару часов. Однако пока правильнее было бы брать пример с щебетавших за окном птиц, у которых, как известно, кто раньше встал, того и червячок. Потому я выбралась из постели и не успела позвонить в колокольчик, как Феклуша сама вошла в комнату. — Ой, барышня! Встали? Добренького утреца! — Доброго, — улыбнулась я. — Как папА? Кто с ним сейчас? — Глашка, — отозвалась прислужница, споро наливая воду в серебряный тазик. — Барин всю ночь спать изволил, не просыпаясь, и когда я уходила, тоже ещё спал. — Это замечательно! — искренне обрадовалась я. — Сон — лучшее лекарство, это всем известно. Феклуша согласилась (не без лёгкой зависти — прислужникам высыпаться до победного, понятное дело, не приходилось) и принялась помогать мне с утренней рутиной. — Эх, барышня, ваше платье почистить бы да в порядок привести! — вздохнула она, доставая из шкафа мой дорожный наряд. — У вас чего другого на смену не найдётся? — Не найдётся, — тоже со вздохом отозвалась я. И вдруг сообразила шалость, достойную Аниных товарок по училищу, а не разумной женщины в три раза их старше. «С другой стороны, я ведь своё возьму», — пронеслась в голове мысль. И я, не размышляя больше, спросила у Феклуши: — Скажи, Маша ещё не проснулась? — Нет, барышня! — замотала головой прислужница. И с толикой осуждения пояснила: — Барышня Мари рано не встаёт. Она по полночи свечи жгёт, а потом к обеду подниматься изволит. — Прекрасно. — Я хитро улыбнулась. — Тогда ступай к ней и возьми из шкафа какое-нибудь моё старое платье. Они ведь все у Маши, да? — Ага. — Феклуша немного растерялась. — Ток что барышня скажет… — Кто бы что ни сказал, говорить он будет мне, — твёрдо постановила я. — Ты человек подневольный, какие к тебе вопросы? — И то верно! — с облегчением согласилась Феклуша, и глаза её заблестели в предвкушении озорства. — Счас я, барышня. Мигом! Она торопливо вышла из гостевой, а я накинула поверх сорочки шаль и села у распахнутого окна, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Про себя загадала: если шалость с платьем удастся, значит, всё остальное получится тоже. И стала ждать.

Феклуша вернулась быстро: раскрасневшаяся, с круглыми блестящими глазами. В руках у неё была добыча — летнее платье из белого муслина, расшитое зелёными веточками и с модными рукавами «жиго». — Ой, барышня! — с порога затараторила прислужница. — Ой, страху натерпелась! Только шкап открываю, а барышня Мари как зашевелится! Я и обмерла вся! Думаю: ну проснётся, скажу, ей платье готовила. Ан нет, смотри-ка, не проснулась она! И платюшко ваше я добыла! Она гордо разложила платье на кровати, ожидая похвалы. И я, конечно же, не могла её разочаровать. — Ты умница, Феклуша! — от души высказала я. — Вот, держи. Достала из ящика бюро кошелёк и наградила прислужницу медяшкой в три копейки. Не бог весть какая сумма, однако здесь важнее было само поощрение. Феклуша разулыбалась буквально до ушей. Спрятала монетку за пазуху и вдруг спохватилась: — Барышня, а туфельки? К ентому платюшку туфельки нужны, а не ботинки ваши. Я вместе с ней посмотрела на свои дорожные ботинки и со вздохом согласилась: — Нужны. Только где их взять-то? С собой я не везла. Мелькнула мысль снова отправить прислужницу «на дело», но это уже было чересчур рискованно. Где повезло раз, может не повезти во второй, а подставлять Феклушу мне очень не хотелось. Однако прислужница сообразила кое-что сама. — Я счас, барышня! — решительно сказала она. — В чулане гляну — вашу обувку вроде туда поскладали. У барышни Мари нога поболе будет, вот и не смогла она ваши туфли носить. — Конечно, посмотри! — Во мне проснулось естественное для каждой барышни желание выглядеть красиво. Феклуша опять убежала, а я начала без суеты надевать «обновку».

Прислужница принесла мне пару белых атласных туфелек — остроносых, на невысоком каблучке и с кокетливыми бантиками впереди. Помогла мне закончить с туалетом и даже руками всплеснула: — Ах, барышня, какая же вы миленькая! Глядя на себя в высокое трюмо, я не могла не согласиться: та, кто отражалась в нём, была прелестна, как цветущий вишнёвый сад, и даже отсутствие румянца на щеках её не портило. Другое дело, что я совершенно не могла ассоциировать её с собой. В самом деле, где я с весом под девяносто, сединой, оплывшим лицом и морщинами, и где эта девочка-веточка, только-только начинающая жизнь? — Спасибо, Феклуша. — Я улыбнулась прислужнице, и отражение тургеневской барышни повторило улыбку. — Что там папА, проснулся? Не знаешь? — Не ведаю, барышня. — Значит, идём вместе. Если проснулся, сразу отправишься на кухню за завтраком.

Никого не встретив, мы добрались до комнаты больного. Стародубцев только-только проснулся, и вокруг него хлопотала Феклушина сменщица Глаша. После приветствий я, как и обещала, отправила обеих прислужниц на кухню, а сама занялась больным. Сегодня Анечкин папА выглядел заметно лучше. Потому смог даже умыться (пусть и с моей помощью), а после потребовал облачить его в турецкий халат и домашнюю феску. Я выполнила просьбу, и обложенный подушками Стародубцев воссел на кровати натуральным султаном.

Прислужницы принесли завтрак. Как и вчера, для меня накрыли чайный столик у печки, а больному в лучших королевских традициях подали завтрак прямо в постель. И судя по тому, как Стародубцев поморщился на жидкую овсянку на воде, за ночь его «болезнь» и впрямь порядочно отступила. «Скоро капризничать начнёт, — усмехнулась я про себя, намазывая жёлтым, как сыр, маслом свежую пшеничную булочку. — Убрать бульон, подать жаркое, да не забыть бокал хереса сверху. Ну да ничего, справимся. Лишь бы поправлялся». — Анечка, когда должен прибыть господин Стрельников? — Обещал после завтрака, папА. Тихон сразу же доложит. Стародубцев покивал и неожиданно произнёс: — Ты сегодня очень похожа на свою покойную мать, царствие ей небесное. Смотрю и прямо Веру перед собой вижу. — Спасибо, папА, — улыбнулась я. — Выпейте ещё смородинового морса, вам полезно сейчас. Больной тихонько вздохнул: он бы предпочёл не морс, а кофий. Однако спорить не стал и послушно отпил из стакана.

В дверь постучали, и в ответ на моё «Да-да!» в комнату заглянул Семён. — Барин, там это, Тихон передаёт, что гость ваш явился. — Замечательно! — Я тут же поднялась из-за стола. — Зови сюда Феклушу, пусть приберёт. — И повернулась к Стародубцеву: — ПапА, вы готовы принимать гостя? — Да-да, веди, — махнул рукой больной, и я быстрым шагом вышла из спальни.