Утром Феклуша принесла новость, что в усадьбу прибыл полицейский отряд. — Барышню Мари забирать будут, — страшный шёпотом, будто это была тайна, сообщила она. — Ох, барышня, вы не представляете, как она, барышня Мари, плачет да убивается! Степан с Макаром уж на что мужики деревенские, а и их пронимать стало. Сердце, говорят, кровью обливается, как барышня рыдать начинает. «Крокодиловыми слезами, — со злой бесчувственностью добавила я. — Больше ведь ничего не остаётся». Говорить этого, конечно, не стала, однако что-то в моём лице заставило прислужницу быстро свернуть рассказ о Маше.

Впрочем, чуть позже тему поднял уже доктор Васильковский. Он передал мне слова прощания и пожелания всех благ от уехавшего урядника, а после, отмеряя микстуру, добавил: — В усадьбе остался полицейский, некий Фёдоров. Неглупый малый, Михаил Романович весьма его рекомендовал. Марию Петровну увезли — всего-то чуть поболе суток прошло, а от неё одна тень осталась. Кхм. Что же до Елены Андреевны… Кхм. Ваш батюшка всё порывается серьёзно поговорить с ней, и желание это взаимно… Однако я препятствую им обоим: оба не в том состоянии здоровья, чтобы усугублять его разговорами на повышенных тонах. — Елена Андреевна совсем плоха? — спросила я (сегодня у меня получалось почти всё время говорить без запинок). — Покуда принимает лекарства — держится, — сухо ответил доктор. — Но удар для неё оказался страшный. Я не стала вспоминать народную мудрость «что посеешь, то и пожнёшь». В конце концов, не играйся Элен с ядами, вообще ничего бы не случилось. А Васильковский, поняв, что реплики с моей стороны не будет, перевёл тему: — С дозволения вашего батюшки я побуду в усадьбе до конца недели. К тому моменту и вы, и он должны почувствовать себя гораздо лучше. Да и Елена Андреевна, возможно, вернётся к здравому мышлению… Я нарочно её здесь удержал: с Марьей Петровной покуда ничего ужасного не случится, а приходить в себя лучше в отдалении от… источника скорби. Мне очень хотелось заметить, что как бы такое решение не вылилось всем в медвежью услугу, но я вновь сдержалась. Сделанного не воротишь — нужно принять его как данность и жить дальше. Хотя Васильковский, возможно, и сам чувствовал, что допустил просчёт, желая прежде всего излечить Элен, а не думая о вероятных последствиях. Потому как дальше он сообщил: — Кстати, думаю, сегодня ничто не помешает вашему батюшке вас проведать. И пускай тон этой фразы был вполне обычным, мне послышалось в ней извинение. — Буду очень ждать! — со всем возможным энтузиазмом выдала я, внутри, однако, заранее ёжась от неловкости. Я ведь всё-таки не Аня и не совсем бессовестная, чтобы как должное принимать изъявления отцовских чувств от чужого, по сути, человека.

Тем не менее я кое-как сумела сыграть роль обрадованной дочери и преодолеть внутренний барьер на ответные объятия (поскольку первое, что сделал Стародубцев после того, как вошёл в комнату, — это крепко меня обнял). Невольно помог мне и доктор Васильковский, строго указавший пациенту, что его дочь только-только начала поправляться, и что излишне бурные проявления чувств могут ей повредить. — Понял, Илья Фёдорович. — На лице Стародубцева читалось нежелание подчиняться, однако здоровье дочери сейчас было для него важнее. — Боле не стану — пока Анечке не станет ещё лучше. И он опустился на стул возле кровати, продолжая тепло сжимать мою руку и глядя на меня глазами счастливого родителя. — Анечка, ангел мой! Как же я счастлив, что ты жива! А вы, Илья Фёдорович, — он повернулся к Васильковскому, — помните: любую услугу готов вам оказать за то, что Анечку спасли! Доктор прочистил горло и (нельзя не отдать ему должное) ответил: — Анну Никитичну спасла рука Господня. А я лишь помогаю Его замыслу свершиться до конца. — И не забывайте о господине Стрельникове и Феклуше, папА! — добавила я. Мне было важно, чтобы лояльное отношение к Стрельникову длилось как можно дольше, — а значит, и вложения в поиски руды делались щедрой рукой. — Ни в коей мере не забываю! — подтвердил Стародубцев. — И он, и Михаил Романович — настоящие герои! — Поспокойнее, Никита Гаврилович, поспокойнее. — Упоминание Стрельникова задело брюзгливые струны докторской души. — Вам тоже надобно следить за ровностью своего душевного состояния. Если, разумеется, желаете быстрее поправиться. — Непременно буду следить! — почти поклялся Стародубцев. Васильковский внимательно посмотрел сначала на него, затем на меня и кивнул: — Ну хорошо. Не буду мешать вам. Он подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, напомнил: — Только смотрите, разговор должен быть недолгим! С чем и вышел, оставив нас со Стародубцевым тет-а-тет.

— Дорогой папА, я тоже бесконечно рада видеть вас в столь бодром состоянии! — выпалила я искренне. — Вы возвращаетесь к делам? — Доктор покуда противится, — признался Стародубцев. — Если бы не он, я бы уже с Элен… Кхм-кхм. Прекрасно! Я и сама хотела узнать, какую участь он пророчит Аниной мачехи, а тут так удачно разговор повернулся! И пользуясь моментом, я подхватила: — ПапА, скажите, что с ней теперь будет? Неужели останется жить в усадьбе?

— Нет. И то, с каким мрачным и решительным видом это было сказано, не оставляло Элен ни грамма надежды его переубедить. — Я отправлю её в Щигры, — продолжил Стародубцев. — Там у неё имеется дом — наследство от первого мужа. В нём, правда, кто-то живёт — золовка, если я верно помню. Ну да ничего, найдут общий язык. — А если суд? — тихо спросила я, не уточняя над кем именно. Стародубцев выпрямился на стуле, как на императорском троне. — Первым обвинять никого не стану, но о чём на суде спросят, расскажу честно. А адвоката Элен и сама наймёт — чай, не бедствует. Я представила, как отреагирует Анина мачеха, получив от мужа подобный ультиматум, и мысленно согласилась с Васильковским: здесь никакие успокоительные не помогут. Устроенная жизнь Элен рассыпалась, как карточный домик, но понимала ли «леди Макбет», что причиной тому стала она сама? «Вряд ли, — хмуро подумала я. — Скорее уж винит во всём меня и мужа… Хорошо всё-таки, что усадьба полна посторонних! Трижды подумаешь перед тем, как выкинуть какую-нибудь дичь». Однако я недооценила Элен.

После разговора со Стародубцевым я задремала — слабость до сих пор была ужасная. Последней, кого видела, перед тем, как закрыть глаза, была Феклуша, сидевшая в своём уголке и ловко штопавшая чью-то рубашку. Абсолютно мирная картина, вот только разбудило меня уже чувство глухой тревоги. Я распахнула глаза и подавилась возгласом. Прямо передо мной на гостевом стуле сидела Элен.

Васильковский сказал о Маше «одна тень осталась». То же самое можно было без преувеличения сказать и о её матери. Элен спала с лица, под глазами у неё лежали глубокие тени, причёска почти не прикрывала шишку на лбу — похоже, этот момент перестал быть важным. Незваная посетительница носила глубокий траур и, словно гипнотизируя, смотрела на меня немигающим взглядом, тёмным, как её глухое платье из чёрной тафты. Будь на моём месте Аня — вполне возможно, лишилась бы чувств от вида жуткой визитёрши. Однако я лишь мгновенно подобралась и одним движением села на кровати. Если Элен до сих пор не душила меня подушкой, значит, пришла поговорить. Вот только куда она дела мою верную сиделку? — Где Феклуша? — отрывисто спросила я. Гипсовую маску лица Элен трещиной расколола усмешка. — Как обычно, болтает в кухне. Я давно подумывала выгнать её… И хорошо, что не выгнала. В комнате вновь повисла пауза, с каждой секундой всё сильнее натягивавшая нервы на невидимой дыбе. Элен смотрела на меня, я — на неё. Заставляла себя быть неподвижной и не отводить глаз, мысленно твердя, что чем дольше длится игра в гляделки, тем больше шансов, что кто-то войдёт.

И Элен тоже это сообразила. По её лицу пробежала судорога недовольства, и Анина мачеха наконец разбила мутное стекло молчания. — Ты будешь просить отца, чтобы он нанял для Мари лучших адвокатов. — Слова щёлкали монотонными ударами метронома. — Пусть назначат штраф, что угодно, только не каторгу. Мари должна выйти на свободу, слышишь? Иначе я сделаю всё, чтобы вместе с ней в Сибирь отправили и тебя. Я вопросительно приподняла брови, выражая крайнее удивление от услышанного. И Элен, подавшись вперёд и полосуя меня взглядом, процедила: — Флакон спрятала ты. Значит, он принадлежит тебе, и отца травила тоже ты. У меня чуть веко не дёрнулось от такой чуши. Однако помня, что с сумасшедшими спорить не стоит, я нейтральным тоном ответила: — Поняла вас, Елена Андреевна. Подумаю над вашим предложением. Лежавшие на коленях руки Элен вцепились в ткань юбки когтями хищной птицы. — Здесь нечего думать! Так, похоже всё-таки придётся воззвать к её способности мыслить логически. Жаль только, я почти на сто процентов была уверена, что это бесполезно. — Елена Андреевна, вы разве не понимаете? — без агрессии начала я. — ПапА заболел гораздо раньше, чем я вернулась в имение. А с моим возвращением он, наоборот, стал с каждым днём чувствовать себя лучше. Это подтвердят не только каждый из прислужников усадьбы, но и доктор Васильковский. Как вы считаете, чьим словам это придаст весомости? Вашим или моим, когда я расскажу, откуда взялся флакон? Элен угрожающе поднялась со стула, но и я выпрямилась, глядя ей чётко в страшные глаза. — ПапА сказал, что не станет обвинять первым. И если Машиному адвокату удастся замять этот момент, вы останетесь на свободе. Но нужна ли вам свобода такой ценой, Елена Андреевна? Лицо Элен уродливо исказилось, но она ещё сдерживала себя, в приступе бешенства раздувая ноздри. «Пожалуй, хватит», — решила я. И очень мягко заметила: — Думаю, Феклуша должна вот-вот прийти. Да и доктору заглянуть уже пора. Элен дёрнулась, как мёртвая лягушка от удара током. Медленно отступила на шаг, другой. С заметным усилием развернулась и, всё так же не говоря ни слова, удалилась чёрным призраком.