Стоило Стародубцеву добраться до комнаты, как он рухнул на кровать, подобно подрубленному дереву. Герман помог ему улечься удобнее, за что получил отдышечное: — Уф-ф! Благодарствую… Герман Сергеевич. Правы вы были, рано мне… бодриться. — Вы слишком недавно были тяжело больны, — дипломатично заметил Герман. — Сейчас позову прислугу, чтобы позаботились о вас. Однако Стародубцев не дал ему отойти. С непонятно откуда взявшейся силой схватив за руку, заставил наклониться и хрипло зашептал: — Герман Сергеевич, не в службу, а в дружбу… Останьтесь на ночь. Присмотрите за Аней. Чёрт ли сладит с бабой гневной… Боюсь я за дочь! — Понимаю, Никита Гаврилович, — кивнул Стрельников, про себя радуясь, что желание Стародубцева полностью совпало с его. — Не извольте тревожиться. И поберегитесь сами — лимонад ведь был для двоих. — Да что я-то, — отмахнулся Стародубцев, разжимая хватку на предплечье Германа. — Старик. Своё отвековал. А Анечка непременно должна пожить! — Вы, Никита Гаврилович, бросьте так говорить, — твёрдо возразил Герман. — Никто раньше положенного умирать не должен. А теперь давайте я всё же позвоню прислуге. Он отошёл от кровати и несколько раз дёрнул за витой шнур, резкостью и силой выражая крайнее нетерпение. Повернулся к Стародубцеву и с неожиданным от себя теплом сказал: — Вы отдыхайте. Вам силы нужны. — Да уж, — со вздохом отозвался Стародубцев. Прикрыл глаза и невнятно прибавил: — Вы прислужникам скажите, они комнату подготовят. Обед опять же… Обед? Герман понял, что совершенно забыл о такой мелочи, хотя время было как раз обеденное… для деревни. Впрочем, аппетит у него отсутствовал напрочь: как вообще можно думать о еде, когда жизни Анны и её отца, а также всё предприятие Германа подвисли на волоске? — Не беспокойтесь, — уверил он. — Я о себе позабочусь. Стародубцев не ответил — душевное и телесное изнеможение взяли над ним верх. Потому, когда в комнату с коротким стуком вошла Глафира, Герман жестом велел ей быть потише. — Барин отдыхает, — вполголоса сказал он. — А ты будь при нём. Никого не допускай, даже Елену Андреевну с дочерью. Говори, барин запретил. И никуда не выходи, поняла? Покуда не проснётся или покуда доктор Васильковский не зайдёт. — Всё поняла, барин! — шёпотом ответствовала прислужница. Герман окинул её внимательным взглядом, кивнул, но вместо того, чтобы уйти, продолжил разговор. — Так что там с лимонадом было? Барышня сказала, что отнесёт? — Ну да, — простодушно кивнула прислужница. — Она в кухню пришла, чтоб Настасья ей лимонаду сделала. Я думала, мне прикажет принести, как готово будет, а она меня отослала. Сказала, сама отнесёт. Так, минуточку. — Барышня Мария? — на всякий случай уточнил Герман. — Ну да. — Лимонад для себя просила? — Ну да. — Ясно. — У Германа возникло недоброе предчувствие, что в комнатах Марии… как там её? Словом, в комнатах падчерицы Стародубцева обнаружится ещё один графин и, возможно, даже с остатками лимонада. Дело запутывалось — или, по крайней мере, становилось не столь очевидным для лица постороннего. «Что-то решит урядник?» — хмуро подумал Герман. Но ответ на этот во многом риторический сейчас вопрос могло дать только время.

А оно тянулось просто возмутительно медленно. Дожидаясь доктора, Герман заглянул к Анне (Фёкла доложила, что дышит барышня получше и веки у неё дрожат, будто проснуться пытается) и сходил в сад, где несли караул прислужники. Ничего не трогая, осмотрел графин и стаканы, даже склонился над тем, что остался нетронутым, чтобы понюхать содержимое. Разумеется, ничего крамольного не унюхал и вернулся в дом. Снова проведал обоих больных (Стародубцева, пожалуй, рано было исключать из их числа). К добру или худу, но оба оставались без перемен. Тогда он, уже совсем не зная, чем себя занять, спустился в холл и вышел на крыльцо, в надежде увидеть вдалеке хотя бы кого-нибудь, за кем были посланы прислужники. И надежда оправдалась. В конце сиреневой аллеи он разглядел шагавшего к дому высокого и худого человека в строгом костюме и с медицинским саквояжем в руке. Не в силах сохранять хладнокровие, Герман поспешил навстречу долгожданному доктору Васильковскому. Коротко отрекомендовался и сухими фактами изложил, зачем в усадьбе срочно понадобился врач. Не забыл упомянуть и о предпринятых мерах лечения, результат от чего вышел просто ошеломительный.

На ходу слушавший рассказ и то и дело кивавший доктор вдруг резко остановился у самого крыльца. На его впалых щеках зажглись яркие пятна, взгляд полыхнул нешуточным гневом. — Вы с ума сошли?! — напустился он на Германа. — Давать питьё больной без сознания! Вы хоть понимаете, что могли убить её? У бессознательного человека отсутствуют нужные рефлексы глотания! Она могла вдохнуть ваше лекарство! У неё могла случиться асфиксия, а это смерть! — Н-но она проглотила… — попытался оправдаться ошарашенный Герман и получил суровый ответ: — И в этом счастье и божий промысел для всех! Если больная выживет, то вопреки вашим потугам, а не благодаря им! Не разобравшись в диагнозе, не зная, как лечить — и вздумали во врача поиграться? Вы, взрослый человек, учёный! — А что я должен был делать? — Герман тоже повысил голос, споря одновременно и с Васильковским, и со своей совестью, пришедшей в ужас оттого, что он едва не убил Анну. — Ждать врача, — жёстко постановил доктор. — Перенести больную в дом и ждать врача. И молиться, разумеется. Но не пытаться лечить самому, не имея на то ни знаний, ни права. Он смерил совершенно потерянного Германа взглядом и добил безапелляционным: — Впредь запрещаю вам приближаться и к Анне Никитичне, и к её отцу, дабы у вашего доброхотства не было новых жертв. Развернулся, быстро взбежал по ступенькам и исчез в доме.

Оскорблённая гордость, злость на себя, тревога за Анну, мрачная решимость — чего только ни испытывал Герман в эти минуты! Буря противоречивых чувств приковала его к месту, как жену Лота, и только усилием холодного разума он стронул себя с места. Что бы ни запрещал ему доктор Васильковский, слушаться Герман был не обязан. Однако раздражать эскулапа тоже не стоило. Потому сейчас имело смысл передать врачу ответственность за жизни обоих больных, а самому продолжить разбираться в причинах случившейся трагедии. Вскоре в усадьбу должен был явиться и урядник, которого так же следовало ввести в курс происходящего. «Надеюсь, хотя бы он не станет меня отчитывать за то, что лезу не в своё дело», — невесело подумал Герман. Он тяжело поднялся по ступенькам и вошёл в сумрак холла, приятно охладивший разгорячённое лицо. Собрался было отправиться на кухню, чтобы расспросить кухарку (в том числе о том, насколько барышня Мария любит лимонад), однако не успел сделать и пяти шагов, как от лестницы его робко окликнули: — Герман Сергеевич! Здравствуйте. Герман обернулся и увидел ту, кого подозревал в непреднамеренном соучастии злому умыслу. — Здравствуйте, Мария Петровна, — удачно вспомнил он отчество собеседницы. — Вам что-то угодно? — Д-да. — Мария нерешительно шагнула с последней ступеньки, с заминкой отпуская полированные перила. — Я хотела узнать… Как Аня? Доктор Васильковский приехал — он вылечит её? — О том лучше спрашивать у доктора, — сухо ответил Герман. И резко переменил тему: — Это вы принесли в сад графин с лимонадом? Он внимательно следил за лицом Марии, потому заметил, как её взгляд воровато метнулся в сторону. Однако в следующую секунду барышня уже смотрела на него чистейшими глазами. — Лимонад? Какой лимонад? — Который вы просили кухарку приготовить, — любезно пояснил Герман. — Ах, вот вы о чём! — Если Мария и переигрывала, то совсем чуть-чуть. — Я просила для себя. Но почему вы спрашиваете об этом? — Узнаете, когда урядник приедет, — со значением пообещал Герман. — Пока же рекомендую вам, как и Елене Андреевне, никуда не выходить из своих комнат. Теперь Мария нахмурилась, повыше приподняла подбородок. — Герман Сергеевич, не много ли берёте на себя в чужом доме? — осведомилась она, становясь неприятно похожа на мать. — Мои слова — совет, — хладнокровно парировал Герман, — направленный вам же на благо. В усадьбе совершено преступление, потому не стоит давать уряднику поводы для недобрых мыслей. — Преступление? — Мария взмахнула ресницами, моментально позабыв о напускном высокомерии. — Всё узнаете от официальных лиц, — повторил Герман. — А теперь прошу извинить. Символически поклонился и направился в сторону людской, оставив девице, как полагал, достаточно пищи для размышлений.