Прислужнице не надо было повторять дважды. — Ох, барышня! — затараторила она, от полноты чувств вращая глазами. — Ох, что было! Мне-то вчера господин урядник велел идти отсюдова, да так, чтоб барышне Мари непременно попасться. А ежели вопросы станет задавать, отвечать, что господин дохтур меня на ночь отпустил. А господин дохтур сказал, чтоб я где-то поблизости держалась, только тихо-тихо. Вдруг понадоблюсь. Ну, я и затаилась, в детской-то. Сами знаете, она тут недалече и пустует давно. Ну, я и придремала чуток, а потом шум, гам, барышня кричит, дохтур меня кличет. Я бегом к нему, потом за молоком для вас, потом за грелкой. Тута барыня прибежала — чуть ли не в обморок падает, оттого что барышню заарестовали… Ну, господин урядник с господином Стрельниковым её как-то увели, и вроде стихло всё. Я с вами оставшуюся ночь просидела спокойно. Утром вот только барыня явилась, да дохтур её не пустил. Но когда я за водой вам ходила, такое узнала!.. Я хмыкнула про себя: теперь стало понятно, отчего Феклуша задержалась. И с любопытством, перед которым спасовала даже физическая слабость, поторопила: — И что же ты узнала? — Барышню на ночь в зелёной гостевой заперли, — страшным шёпотом сообщила Феклуша. — И Степана к двери приставили, чтоб её охранял, а Макара под окно сторожить отправили. А барыня, видать, до утра думы думала — свет вроде у неё горел. А как рассвело к господину уряднику пошла. Тот как раз вздумал обыск у барышни в комнате проводить. Ну, барыня опять взволновалась, зашумела, побежала к барышне — а её не пускают! Она совсем в крик, и барышня в крик: спасите, мол, маменька, помогите! Степан рассказал, барыня чуть тигрой на него не бросилась, да спасибо, господин Стрельников удержал. Тогда она бегом к вам, а тута дохтур. Она после к барину вроде порывалась, ток господин Стрельников её не пустил. — И правильно! — с невесть откуда взявшейся энергией одобрила я. — ПапА только скандалов не хватало! — Барин-то, говорят, спокойный, — заметила Феклуша. — Как ему сказали, что вы живая, а барышню Мари арестовали, так и поспокойнел. Глашка рассказала, он всё господину уряднику за орден обещал похлопотать, а господину Стрельникову — разрешить хоть всю барскую землю перекопать, вот. «Стрельников рад, наверное, — подумала я. — Здесь ему теперь сплошная поддержка будет. Но как он вообще в это расследование ввязался, да ещё настолько плотно?» Я повторила вопрос Феклуше (в сокращении, конечно, — длинные фразы окончательно стали для меня непосильным трудом), и та сначала растерянно захлопала ресницами, а затем сообразила: — Так вы ж не знаете ничего! — и принялась описывать, как Стрельников появился в усадьбе едва ли не в момент отравления и как всячески меня спасал. — Ток дохтур потом крепко ругался на уголёк, — в конце призналась рассказчица. — Наказал никогда ничего больному не давать, ежели в обмороке он. Так что вы, барышня, не шибко серчайте. И учёный господин Стрельников того не знал, и я, дура, тоже. «Едва не умерла во второй раз, — подумалось мне почти философски. — Но то-то Стрельников на меня смотрит с такой тревогой! С совестью человек. И, пожалуй, в качестве крайнего средства это можно использовать». На этом наш чрезвычайно информативный, но порядком вымотавший меня разговор пришлось прервать. Не забыв постучать, в спальню вошла Прасковья с подносом в руках. Как и обещал Васильковский, мне принесли куриный бульон и подсушенную булочку. Желудок незамедлительно обрадовался даже столь скудной пище, и я буквально на последнем приливе сил съела всё до крошки и до капли. Зато после амёбой сползла на подушки, закрыла глаза и уснула так крепко, словно Маше удался её смертельный замысел.

Проспала я до самого вечера, просыпаясь лишь для естественных надобностей, да чтобы перевернуться на другой бок. И когда уже на закате сон сбежал от меня окончательно, пришло время принимать вторую порцию микстуры. — Гораздо лучше себя чувствуете? — не понять, спрашивал Васильковский или констатировал. Однако я на всякий случай ответила: — Да, — и поспешила спросить: — А что в особняке? Что с Машей, Еленой… — Голоса не хватило и пришлось уже через запинку добавить: — Андреевной? Вместо ответа доктор выпоил мне лекарство, ещё немного помолчал и наконец постановил: — Ну хорошо. Допущу к вам Михаила Романовича. И вы на его вопросы ответите, и он на ваши. Но смотрите! — Васильковский строго погрозил пальцем. — Недолго! Я буду по времени следить. — Конечно-конечно! — немедленно заверила я, боясь спугнуть удачу из первых рук выяснить всё о расследовании. Васильковский с заметным скепсисом кивнул и велел бессменно находившейся при мне Феклуше: — Ступай, позови господина урядника. Скажи, барышне здоровье позволяет с ним говорить.

— Здравствуйте, Анна Никитична. Позвольте представиться: Полищук Михаил Романович, урядник полиции. — Здравствуйте. Полулёжа в постели, я протянула ему руку, и урядник бережно пожал мои худые пальцы. Опустился на стоявший у кровати стул и сказал: — Илья Фёдорович настаивал, чтобы я вас не переутомлял. Потому давайте поступим так: прежде вы ответите на мои вопросы, а после я — на ваши. Слушать ведь всяко легче, чем говорить. «Ну да, я всё расскажу, а затем придёт Васильковский и выгонит посетителя», — мрачно подумала я. Однако считать это весомым аргументом против разумного предложения Полищука было нельзя. Потому я вынужденно отозвалась: — Хорошо, — и приготовилась к первому вопросу. — Ваш батюшка, — начал урядник, — говорил, будто вы подозревали в его болезни отравление и будто отобрали у отравительницы яд. Расскажите об этом поподробнее. Вы ведь совсем недавно вернулись из Москвы, так? — Да, — подтвердила я и самыми короткими фразами объяснила, как у меня вышло разоблачить Элен. Закончила рассказом о судьбе флакончика, и Полищук, покивав, повторил: — Закопали под старой вишней. Понятно, Анна Никитична. А теперь о записке, которая столь взволновала вашу сестру, Марию Петровну. Откуда она взялась? — Посыльный… перепутал, — пояснила я и уже буквально в двух словах изложила встречу в саду. А затем, опережая новый вопрос урядника, добавила: — Маша… знала, что записка… у меня. Она… шпионила, и я пригрозила… что всем расскажу. Полищук прицокнул и резюмировал: — Ну что же, теперь ясно и это. Однако хочу заметить, что вас, Анна Никитична, сам Господь Бог уберёг. Знаете, откуда был тот яд, который подлили в лимонад? Я медленно качнула головой: нет. — Из того самого флакончика, который вы закопали. Вы его не до конца вылили — такое уж там горлышко. А Мария Петровна, как вы верно заметили, следила за вами и позже выкопала флакон. Спрятала у себя — всё твердит, что просто так. А затем её, по её же словам, бес попутал. И весь оставшийся яд она вытряхнула в графин с прохладительным. Я невольно прикрыла глаза. То есть если бы во флакончике осталось чуть больше отравы… Если бы я успела сделать второй глоток… Если бы не Стрельников с его «скорой помощью» — или если бы эта помощь лишь довершила начатое Машей… «Всё-таки не просто так мою душу отправило сюда, а не в вечный покой, — с тихим благоговением перед высшим замыслом подумала я. — Вот же, никогда не верила, что кто-то там, наверху, есть. А тут только верить и остаётся». — Как поправлюсь… в церковь поеду, — пообещала я. Не уряднику, конечно, а тому незримому, кто не дал мне закончить проект с разработкой КМА, едва его начав. Полищук наклонил голову в молчаливом одобрении, а я, встряхнувшись, задала уже свои вопросы: — Скажите… Маша призналась? Что с ней… будет? — Призналась, — подтвердил урядник. — Всё-таки Мария Петровна ещё молода и не искушена во лжи… А что будет — то суду решать. Но батюшка ваш, как я вижу, с адвокатом помогать не намерен. — А что… Елена Андреевна? — Я не испытывала к Элен и толики добрых чувств, но то, как прошёлся по ней бумеранг кармы, заставляло вздрогнуть. Полищук посмурнел. — Мачеха ваша в душевном нездоровье. Мало того что дочь арестована, так ещё пыталась свидетельствовать против неё. — Да, я слышала, — пробормотала я. И требовательно уточнила: — Так Элен не в себе? — Доктор Васильковский даёт ей успокоительные, — разъяснил урядник. — А у её комнат дежурит прислуга: Елена Андреевна то и дело порывается то к вам бежать, то к мужу, то дочь спасать… А то и в Петербург ехать, чтобы упасть в ноги Государю и просить о милости для дочери. Да уж, ситуация. А ведь уже завтра урядник и доктор наверняка отправятся обратно в Щигры. И останемся мы со Стародубцевым — двое бессильных больных — против не вполне адекватной, но более чем здоровой физически Элен. Конечно, есть ещё и Стрельников, но не стоит забывать: у него свои заботы. «Вся надежда на прислужников», — с тоской подумала я. И Полищук, видимо, поняв моё настроение, утешающе произнёс: — Не волнуйтесь, Анна Никитична. Думаю, Илья Фёдорович здесь подзадержится, и господин Стрельников ненадолго поступится со своими геологическими изысканиями… Потому поправляйтесь спокойно. Новых бед более не случится. Я с трудом изобразила кивок и задала последний вопрос, на который чувствовала силы: — Скажите… Элен за яд… Что-то будет? — Как в суде дело повернётся, — вновь развёл руками урядник. — Флакончик ведь не из ниоткуда взялся. Но о том пока рано думать. Он поднялся со стула, ещё раз пожелал мне скорейшего выздоровления и покинул комнату.