Я провожала его взглядом так долго, что прислужник вынужденно кашлянул, отвлекая меня от раздумий. — Да, Тихон, — улыбнулась я ему. — Задумалась что-то. Идём. — Вы, может, обопрётесь на меня? — предложил прислужник. — Вон какая бледная до сих пор. «Потому что война войной, а обед должен быть по расписанию», — со вздохом подумала я в ответ. Вслух же, однако, отказалась — сил я в себе уже чувствовала достаточно. И мы неторопливо зашагали по аллее к дому.

— Скажи, Тихон, а как вышло, что тебя не оказалось у ворот, когда я приехала? — Простите, барышня, — повинился прислужник, — барыня меня как раз вызвать изволила. Чтоб как барин Клюев приедет, так его прямиком в дом вести и барыню звать. — Теперь понятно, — протянула я. — Ну, что Бог ни делает, всё к лучшему. Тихон поспешно перекрестился — с души у него явно отлегло. А я продолжила: — Но насчёт господина Стрельникова ты понял. Не нужно, чтобы Елена Андреевна лишний раз тревожилась попусту. Да и дело у господина Стрельникова к папА, а не к ней. — Понял, барышня, как не понять! — закивал Тихон. И неожиданно выпалил: — Славно всё-таки, что вы не померли! И что приехали — тоже. Ничуть не оскорбившись от формулировки, я вопросительно на него взглянула. — И чем же хорошо? — Да вот. — Прислужник понял, что сболтнул лишнего, но провернуть фарш обратно было невозможно. — Барыня уж больно строгая стала, а барин всё болеет… А вы прям так бойко за дело взялись, будто и не вы вовсе. «Не быть мне разведчиком, — невесело усмехнулась я про себя. — И в актрисы тоже не возьмут. Эх, лишь бы в самозванстве не обвинили! Если крысу загнать в угол, она становится опаснее тигра, а Элен — далеко не крыса». И вновь остро почувствовала лежащий в кармане платья пузырёк. Когда у меня получится от него избавиться? Наверное, тогда же, когда поесть и отдохнуть.

Между тем мы с Тихоном доковыляли до крыльца усадьбы. Как и приказывал Стрельников, прислужник довёл меня до самой двери и даже услужливо её передо мной распахнул. Поблагодарив его, я вошла в полутёмную прохладу холла и ощутила больше необходимость, чем желание подняться к больному. Если он проснулся, скажу, чтобы принесли ужин к нему в комнату. Сидеть за одним столом с Элен и Машей у меня желания не было, и здесь я решила пойти себе навстречу.

Когда я вошла к Стародубцеву, сначала показалось, что он по-прежнему спит. Однако стоило мне приблизиться к кровати, как пергаментные веки больного дрогнули. — Аня? — Он открыл глаза, и взгляд его, пусть и лишённый блеска, выразил недовольство. — Что ты там опять… вытворила? Что за беготня за… посторонними мужчинами?

Ах ты ж, «недреманное око»! Бдит, бдит Элен! Или это Маша Зоркий Глаз? Неважно. Важно, что мне теперь придётся оправдываться. А если вспомнить, что подобные наветы во многом стали причиной Аниной отправки в Москву, то оправдания должны быть железобетонные. — Не понимаю, о чём вы, папА. — Я смотрела на больного с искренним недоумением. — Да, я была вынуждена догнать господина Стрельникова — разумеется, не бегом. Но лишь потому, что от внимания Елены Андреевны ускользнуло отсутствие его экипажа. Выполняя долг гостеприимства, я предложила нашу карету, однако господин Стрельников отказался и ушёл в Лозовку пешком. — Аня… — начал было больной, но я прервала его, опустившись на край кровати и дочерним жестом взяв за болезненно худую руку. — ПапА. Не стоит принимать близко к сердцу все слова Елены Андреевны. Она имеет склонность приукрашивать и преувеличивать — вон, вы считали, что я умерла, а я всего лишь сильно болела. А теперь давайте я вызову Дуняшу: пусть несёт ужин вам и мне. — Я… — Больному вновь не хватило сил на фразу целиком. — Уже давно… не ужинаю. — Напрасно, — наставительно сказала я, поднимаясь с кровати. — Лёгкий бульон с сухим хлебом ещё никому не вредил. Требовательно позвонила в колокольчик и, как бы ненароком осведомилась: — Скажите, сейчас, когда Елена Андреевна к вам заходила, вы же ничего не пили из её рук? Флакончик-то был у меня, но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. — Нет, — отозвался Стародубцев и нахмурился: — Аня… Твои намёки… Я молча достала из кармана пузырёк и показала ему. Больной узнал флакончик, замолчал, и тогда я тихо произнесла: — Будь моё сердце более жестоким, вела бы принести сюда цыплёнка или утёнка и дала бы ему этих капель. Но мне противно доводить до смерти даже бессловесную божью тварь. Потому, прошу, верьте на слово: без «чудесных капель» вы быстро пойдёте на поправку. А эту гадость я вылью в выгребную яму и как можно скорее. — Аня… Стародубцев был заметно растерян, однако я видела: он не отвергал мои слова. Он тоже сомневался в Элен — пусть и с таким запозданием, что это едва не стало для него роковым. — Всё будет хорошо, — твёрдо сказала я. — Теперь, когда я приехала, всё непременно будет хорошо. И Елене Андреевне не придётся вести себя так, будто имение принадлежит ей одной. Больной качнул головой и почти неслышно сам себе пробормотал: — Как же ты… переменилась, девочка! Эту сентенцию я уже предпочла пропустить мимо ушей, тем более что раздался стук в дверь. Объявившаяся Феклуша выслушала мои пожелания к меню, пообещала всё исполнить как можно скорее и убежала. Я же посильнее отдёрнула шторы, ловя последние лучи догоравшего дня, и с беспечным видом обернулась к Стародубцеву. — Кстати, папА, а что за дело у господина Стрельникова? Он столько туману напустил — просто не знаешь, что и подумать. — Да пустяки, — поморщился больной. — Он, видишь ли, считает… что у нас здесь второй Урал. Не только мел, известняк да песок, но и… руда. — Руда? — Я захлопала ресницами. — Неужто золото? — Господь с тобой! — Стародубцев с трудом шевельнул рукой, изображая взмах. — Железо. Вот он и хочет… разведать. — Надо же! — покачала я головой, продолжая играть крайнюю степень удивления. — И как думаете, найдёт? Больной пожал плечами и устало прикрыл глаза, на чём разговор и прервался.

Я же устремила невидящий взгляд на цветущий за окном сад. Да, как раз в эти годы было высказано предположение, что отклонение стрелки компаса в отдельных местах Курской губернии связано с залежами железных руд. До революции наблюдение подтвердили, однако разработкой месторождения занялись уже при Советах. А первую руду извлекли именно из шахты близ деревни Лозовка Щигровского уезда. И, возможно, так просто совпало, однако я предпочитала видеть знак свыше в том, что в тело молоденькой наследницы этого места попала душа той, кто тридцать лет своей жизни посвятила работе в Губкинском музее истории КМА.

«Пожалуй, и встречу со Стрельниковым имеет смысл рассматривать в этом ключе, — размышляла я. — Планы у меня, конечно, Наполеон позавидует, однако надо смотреть правде в лицо: женщине, тем более зависимой барышне, провернуть подобное в одиночку очень непросто. Возможно, высшие силы специально столкнули меня с тем, кто озабочен той же целью? Только бы понимать, что конкретно хочет Стрельников. Золотую медаль Русского географического общества? Память в веках? Стать железорудным королём? Но в любом случае пока нам по пути, стоит идти вместе».

Тут Феклуша наконец принесла поднос, уставленный разнообразной снедью, и я отвлеклась сначала на хлопоты вокруг больного, а затем на долгожданный ужин.

С пузырьком я поступила так, как сказала Стародубцеву: содержимое вылила в отхожее место, а сам флакончик похоронила в глубине сада в укромном месте под корнями старой вишни. И сразу плечам стало легче, словно с них убрали исподволь давившую тяжесть. Только бы пузырёк оказался единственным. Без него всё, что сможет Элен, это гадить по мелочам. Неприятная, но безвредная для жизни штука. «Теперь надо, чтобы Стародубцев поправился. — Я положила ладонь на тёмный гладкий ствол дерева. — И чтобы не отказал Стрельникову в сотрудничестве. Как бы мне только втереться в "ближний круг", чтобы быть в курсе геологических изысканий? И ведь я могу указать на карте все железорудные бассейны! Но кто мне поверит? А если и поверит, как объяснить свою осведомлённость? Эх и почему меня не забросило в какую-нибудь помещичью вдову? Чтобы крутить делами и ни перед кем не отчитываться». Я тихонько вздохнула: мечтать не вредно. Ласково погладила дерево, и от движения завозившейся где-то в его ветвях птицы на меня упали несколько белых лепестков. — Доброй ночи, — сказала я саду и отправилась по сумеречным аллеям к дому. Но перед тем как выйти из-под призрачной в подступающей ночи древесной сени, вновь остановилась, глядя на умиротворяющий пейзаж. На золотые окна усадьбы, на яркую серебряную искру Веги над ней, на таинственно-чёрную гладь прудика. Было зябко, несмотря на накинутую шаль, и всё же идти в дом не хотелось. Там бы снова навалились дела: подняться к больному, чтобы напоследок узнать о самочувствии; заглянуть в кухню и распорядиться насчёт завтрака для барина; заглянуть в людскую и напомнить, чтобы всю ночь в комнате Стародубцева дежурил кто-то из прислужников (я решила, что необходимости самой ночевать подле больного больше нет). А ведь ещё можно было нечаянно (или «чаяно», но не с моей стороны) напороться на Элен или Машу. Нет, завтра я в любом случае собиралась потрясти «родственниц» на тему возвращения Аниных вещей и комнаты. Однако сегодня уже до такой степени устала, что хотелось просто лечь прямо здесь под деревьями и не шевелиться. «Ну, кисонька, ну, давай ещё капельку», — подбодрила я себя и всё-таки зашагала к усадьбе.