— Перенос памяти так не работает! — возмутился Харон. — Слепок личности у каждого строго индивидуален! Это не просто набор текстовых файлов.

— Да как индивидуален? — Макс усмехнулся. — Технологии Корпорации смогли же меня загрузить в тело эльфа. Целым и невредимым! Со всем моим образованием, опытом и лидерскими качествами.

Харон замялся. Его взгляд виновато скользнул по фигуре Макса, а скрипучий голос потерял прежнюю уверенность:

— Эээ… ну, это тебе так только кажется.

— Чего⁈ — Макс оскорбленно выпрямился. — Как это «кажется»?

Он поднял руку и демонстративно ткнул себя в лицо.

— Вот мой длинный, уродливый эльфийский нос. Я прямо сейчас касаюсь его не менее уродливым зеленым пальцем. Я чувствую холодный камень под ногами и вонь из штреков. Или мне это всё тоже только кажется? Я что, голограмма с амбициями⁈

— Нет, физически ты реален, — Харон сочувственно покачал головой. — Твое сознание действительно находится в теле эльфа. Но… природа не терпит универсальности. А вашу человеческую память, сложнейшую структуру, грубо и насильно запихнули в универсальные, штампованные на конвейере клонированные мозги. Архитектура носителя не совпадает. При такой грубой компрессии вы неизбежно что-то теряете.

— Чего это я потерял⁈ — возмутился бывший СЕО, привыкший держать все свои активы под строгим контролем. — Всё при мне! Я помню котировки, помню, как проводить аудит, помню правила деловой переписки!

Харон снова покачал головой, глядя на Макса со смесью жалости и грусти.

— Нет, не совсем. Базовые навыки и профессиональные паттерны остаются… почти неповреждёнными. А вот всякие тонкости, мелочи, то, что делает человека человеком, — теряется навсегда. К примеру… детство.

При этих словах Макс напрягся. Снисходительная ухмылка медленно сползла с его зеленого лица.

Детство?

Он закрыл глаза и мысленно обратился к своему «внутреннему архиву». Поисковый запрос: «Детство».

Новый год. Как можно забыть Новый год? Это же базовое, фундаментальное воспоминание любого нормального ребенка. Макс напряг память до звона в ушах. Вспышка. Резкий, щекочущий ноздри, невероятно яркий запах мандаринов. Шорох фольги. И… всё. Пустота. Кто чистил ему эти мандарины? Как выглядела елка? Были ли там стеклянные шары или гирлянды? Лица родителей, склонившихся над ним с подарком? Ничего. Черный экран. Файл поврежден или удален.

Холодок пробежал вдоль позвоночника. Макс судорожно попытался копнуть глубже. Садик! Он же точно ходил в детский сад! Должны же остаться хотя бы обрывки воспоминаний про мерзкую манную кашу с комочками, тихий час, деревянные кубики? Он мысленно шарил по полкам своей памяти, но находил там лишь звенящий, стерильный вакуум. Ни единого лица воспитательницы, ни одного имени друга по песочнице. Директория была абсолютно пуста.

Школа. Ладно, черт с ним, с садиком, но школа! Десять лет жизни! Первое сентября, первая драка на перемене, первая влюбленность. Макс лихорадочно листал страницы памяти, но вместо четких картинок перед глазами всплывали лишь мутные, безликие образы. Словно кто-то сильно пережал видеофайл, превратив лица одноклассников в серую пиксельную кашу. Он помнил формулы, помнил концепцию самих уроков и законы физики, но не мог вспомнить ни цвета своего первого рюкзака, ни того, с кем сидел за одной партой.

Осознание ударило его под дых.

— Я… ничего не помню! Вообще ничего! — ошарашенно выдохнул Макс, отступая на шаг и глядя на свои руки так, словно видел их впервые.

Слова, брошенные в относительной тишине, сработали как детонатор. Ужас оказался заразнее любого злобного вируса. Эльфы, чьи умы только-только прояснились от самогона, вдруг начали судорожно копаться в собственных головах, пытаясь нащупать фундамент своей личности. И не находили его.

По пещере прокатилась волна паники, которая за считанные секунды переросла в массовую истерику.

— Не помню! — истошно закричал кто-то у костра, вцепившись пальцами в волосы. — Я не могу вспомнить!

Эльфы мотали головами, выли, падали на колени. Один из бывших забойщиков с глухим, ритмичным мычанием принялся биться лбом о неровную каменную стену, раз за разом, пытаясь физической болью заполнить образовавшуюся в мозгу черную дыру.

Макс ошалело огляделся. Пещера Вечной Радости на глазах превращалась в инфернальный дурдом.

В нескольких шагах от него Гриндар, рассудительный и прагматичный советский инженер, сидел на корточках и с остервенением, до хруста лупил себя кулаком по лбу.

— Как зовут мою жену⁈ — рыдал он, и по его чумазому, покрытому въевшейся угольной пылью лицу текли светлые дорожки слез. — Господи, как зовут мою жену⁈ Лицо помню… запах ее духов помню… Имя! Как ее имя⁈

Рядом Ковш тяжело вышагивал по кругу, словно цирковой медведь в тесной клетке. Он со свистом втягивал воздух, сжимая пудовые кулаки.

— Марка стали… углеродистая… — затравленно бормотал здоровяк, в отчаянии хватая воздух руками. — Мать твою, да как же ты называлась⁈ Углеродистая, для ножей! Режимы закалки помню, искру помню, а название — как вырезали!

И самое страшное заключалось в том, что Макс чувствовал, как это липкое, всепоглощающее безумие затапливает и его самого.

Это не было похоже на забытый пароль от компьютера или вылетевшее из головы имя дальнего родственника. Это ощущалось как зияющая, рваная рана прямо в сознании. Словно ты всю жизнь строил теплый, надежный дом своей личности, а теперь кто-то пришел и безжалостно выбил из него несущие стены. Ты тянешься к самым сокровенным уголкам души, пытаешься опереться на них — а проваливаешься в стерильную пустоту.

Осознание собственной неполноценности жгло хуже кислоты. Корпоративный лоск, цинизм, все эти гениальные стратегии и бизнес-планы — всё это оказалось лишь сухой, мертвой шелухой. Программным кодом, который загрузили в биоробота. А живого человека, того Макса, который когда-то искренне смеялся, любил, разбивал коленки в детстве — его больше не существовало. Его стерли. Расфасовали по универсальным эльфийским болванкам, отрезав куски души, чтобы влезло.

От этой пульсирующей, выкручивающей внутренности боли хотелось выть в голос. Макс вперился безумным взглядом в темный зев тоннеля, ведущего к подземному озеру.

В голове билась только одна инстинктивная, животная мысль. Сбежать. Рвануть туда со всех ног, не разбирая дороги, оттолкнуться от мокрого карниза и броситься в ледяную, черную воду. И пусть шипастые рыбы разорвут его на куски. Пусть сожрут эту изуродованную личность вместе с чужим телом. Зато эта мука… эта сводящая с ума, невыносимая пустота в голове наконец-то прекратится.

Сквозь густую пелену подступающего безумия Макс вдруг почувствовал тяжелую, уверенную хватку на своем плече. Он вздрогнул, выныривая из оцепенения, и затравленно обернулся.

Рядом стоял Восемьдесят Девятый. Бывший винтик с конвейера, а ныне суровый Снежный Барс, смотрел на него без капли паники. В его ясных глазах читалось то самое непробиваемое спокойствие человека, привыкшего пережидать ураганы на краю пропасти.

— Не переживай, друг, — негромко, но очень веско произнес Барс, слегка встряхнув Макса за плечо. — Ты — это ты. Никто этого не отнимет.

— Нет! — Макс отчаянно мотнул головой, и его голос сорвался на хрип. — Какой, к черту, я⁈ Я ошметок! Огрызок кода! Черная, проклятая душа, распиханная по дешевым контейнерам! Я даже не помню, какие игрушки висели на моей елке!

— Елка — это мусор, — отрезал Барс. — Вещи теряются, Бугор. Но ты же помнишь, как встает солнце? Помнишь, как оно пробивается сквозь утренний туман и его тепло ложится тебе на лицо, согревая замерзшую кожу?

Макс замер, судорожно сглотнув. В сознании робко, сквозь черную пустоту, пробился золотистый луч.

— Да… — неуверенно выдохнул он. — Тепло. Я помню тепло.

— А пронизывающий до костей мороз? — не унимался Барс, чеканя слова, словно вбивая страховочные колышки в сознание Макса. — Когда ветер обжигает легкие, а пальцы немеют так, что не чувствуют ничего?