— Нет, — ровно ответил старик.

Макс моргнул. Шестеренки в его корпоративном мозгу со скрипом остановились, наткнувшись на непреодолимое препятствие.

— То есть как это… «нет»? — недоуменно переспросил бывший СЕО.

Он физически не привык к отказам линейного персонала. В его выверенной вселенной слово «нет» от подчиненного автоматически означало обходной лист и пинком под зад на улицу.

— Что значит «нет»? — Макс сел на ложе, нахмурившись. — Нам нужно производство, а без железа мы…

— Нам надо об этом поговорить, — с нажимом перебил его Харон.

Его голос больше не скрипел, как ржавая вагонетка. В нем внезапно прорезался чистый, тяжелый металл — интонация человека, который сам привык отдавать приказы, меняющие судьбы тысяч людей.

Старик чуть подался вперед, и тусклый свет выхватил его лицо. В глазах Харона больше не было мутной пелены сумасшедшего каторжника. Оттуда на Макса смотрел древний, пугающе ясный и холодный разум.

— Промышленность убила этот мир однажды, Бугор, — тихо, но так, что у Макса засосало под ложечкой, произнес Харон. — И я не позволю тебе сделать это во второй раз.

Макс возмущенно уставился на старика.

— Ты что, белены объелся⁈ — рявкнул он, окончательно сбрасывая остатки сна. Нарушение субординации посреди ночи в его бизнес-планы категорически не входило.

Харон даже не пошевелился.

— Нет. Я испил «Слезу Эльфа», — ровно ответил он, кивнув в сторону пустой кружки из-под термоядерного повстанческого первача, оставленной на столе.

— А-а-а… — Макс саркастично всплеснул руками и откинулся обратно на свое жесткое каменное ложе. — Значит, память вернулась! Поздравляю с успешным восстановлением данных из резервной копии. И кем же ты был в прошлой жизни до того, как тебя обнулили? Экоактивистом, поди? Приковывал себя к вагонеткам с углем во имя зеленых листиков?

Старик чуть расправил плечи. В его осанке сейчас было столько монументального, непоколебимого достоинства, что Максу на какую-то долю секунды захотелось поправить воротник несуществующей рубашки.

— Я замдиректора Корпорации, — сухо, без единой тени сумасшествия произнес Харон.

Макс снисходительно хмыкнул. В обычных психушках всегда полно Наполеонов, а в корпоративных изоляторах каждый второй — незаконно уволенный топ-менеджер.

— Какой? — лениво уточнил он. — «Рога и копыта Интернешнл»? Отдел по связям с подземной реальностью?

Харон закрыл глаза и тяжело, невероятно сокрушенно вздохнул. Так вздыхают академики, когда первокурсник на экзамене заявляет, что Земля плоская и стоит на трех китах.

— Я — заместитель Санты, — произнес старик в наступившей звенящей тишине.

Макс расхохотался. Это был хороший, искренний, раскатистый смех, отлично снимающий накопившийся стресс. Именно так обычно смеются на советах директоров, когда председатель правления рассказывает абсолютно несмешной, но стратегически важный анекдот.

— Ага! — Макс утер выступившую слезу, откидываясь на холодную стену. — А я тогда сам Сатана! Очень приятно, будем знакомы. Можете обращаться ко мне просто — Ваше Темнейшество. Где тут у вас расписываются кровью?

Харон даже не моргнул. Его лицо оставалось таким же выразительным и непроницаемым, как запертый сейф.

— Ты обманываешь, — спокойно, с интонацией констатации упрямого геологического факта произнес старик. — Я видел Сатану. Ты на него совершенно не похож.

Смех застрял у Макса в горле, превратившись в сдавленный хрип. Он поперхнулся и судорожно закашлялся. Абсолютно будничный, лишенный всякого мистического пафоса тон, с которым старик упомянул это имя, пробил броню максовского скептицизма насквозь.

— Как это… видел⁈ — выдавил Макс, прочистив горло и таращась на ночного гостя.

— Ну, вот точно так же, как я сейчас вижу тебя, — Харон чуть склонил голову набок. — Обычная рабочая встреча. Ничего сверхъестественного.

— Ты сейчас не шутишь⁈ — Макс резко подался вперед, пытаясь найти в глазах старика хоть каплю привычного каторжного безумия, но видел там лишь пугающую, ледяную ясность человека, который слишком много знает.

— У меня вообще с чувством юмора не очень, — Харон тяжело, монументально вздохнул, глядя куда-то сквозь каменные своды. — Знаешь ли, на уровне Заместителя Директора шутки заканчиваются, уступая место чистой математике и глобальным кризисам. Наверное, за эту свою неспособность вовремя улыбаться я в итоге и поплатился.

— Чем поплатился⁈ — Макс почувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Разговор принимал масштабы, к которым его блестящее экономическое образование оказалось совершенно не готово.

— Положением, — глухо, словно из-под земли, отозвался Харон. — Карьерой. Памятью. Знаешь, когда мы с Сантой только начинали…

— Подожди-подожди! — Макс не мог не перебить, рефлекторно выставив перед собой ладони, словно защищаясь от надвигающегося бреда. — Что значит «начинали»? Начинали — что⁈

— Корпорацию, — просто ответил старик. И от этой пугающей, монументальной простоты Максу стало не по себе. — Промышленную революцию. Укрощение и освоение Радости. Мы начали это вместе, с чистого листа. И знаешь… он всегда относился к нашему предприятию с долей юмора.

— Юмора? — нервно переспросил Макс.

— Специфическая черта характера, — Харон криво, безрадостно усмехнулся. — Он ухмылялся, когда видел, как, едва передвигая непослушные ноги, делают первые шаги эльфийские клоны. Как вырывали от отчаяния волосы те черные, изувеченные ошметки душ, которых мы принудительно загружали в эти искусственные тела, чтобы заставить их работать в забоях. Санта не хохотал, не потирал руки в театральном злорадстве… он просто ухмылялся. Легко и непринужденно. Как человек, смотрящий забавное вечернее шоу. А я… я же не мог заставить себя улыбаться, глядя на этот конвейер страданий. Я оказался не командным игроком. Не вписался в корпоративную культуру. И поэтому я здесь, на самом дне, в этом дряхлом теле.

Макс недоверчиво прищурился. Аналитический отдел в его голове отчаянно пытался свести дебет с кредитом, но хронология отказывалась подчиняться логике.

— Но как ты вообще дожил до сегодняшнего дня? — возмутился Бугор, чувствуя себя аудитором, нашедшим в отчете лишние двести лет. — Судя по масштабам монополии Директората, это же было давным-давно! Чисто теоретически ты должен был давно превратиться в ископаемый уголь!

— Это всё из-за Радости, — старик посмотрел на свои узловатые, покрытые въевшейся сажей руки. — Она — и величайший Дар, и самое жуткое Проклятие. В те годы мое тело было буквально пропитано ею. Я стоял у истоков, я купался в нерафинированной Радости. Она меняет саму структуру клеток. И сейчас мое тело дряхлеет, ссыхается, болит при каждом вздохе, но оно физически не умирает.

В глазах Макса на мгновение вспыхнул тот самый, ни с чем не сравнимый алчный блеск, который появляется у инвестора при виде стопроцентно выигрышного, монопольного актива.

— Так это правда? — благоговейно выдохнул он, подавшись вперед. — Радость действительно дарит бессмертие⁈ Это же… это же… невероятно… невероятно круто!

Харон смерил его тяжелым, усталым взглядом, от которого Максу почему-то стало стыдно за свой бешеный восторг.

— Правда-правда. Но теперь я вполне смертен, процесс распада запущен, — старик сжал кулаки. — Но я скорее сам брошусь в озеро на корм рыбам, чем еще раз отдам себя во власть Радости. Более того…

Харон тяжело, но непреклонно поднялся с ящика. В эту секунду он казался выше и шире в плечах, словно за его спиной развернулись невидимые крылья падшего топ-менеджера.

— Я намерен разрушить монстра, которого сам же и создал. Террис должен быть свободен!

— Вот! Я о том же! — Макс радостно всплеснул руками, мгновенно уцепившись за открывшееся окно возможностей. Вектор их интересов наконец-то совпал. — Абсолютная синергия! Но чтобы освободить Террис и провести процедуру банкротства этой адской богадельни, нам нужна кузня. Железо. Оружие. Конкурентоспособная материально-техническая база. Ты просто обязан нам помочь…