— По какому дисконту? — судорожно сглотнул Воропаев, и его кадык нервно дернулся.

— Тридцать процентов от номинальной стоимости, — чеканно, как приговор, ответил Грязнов.

Председатель правления отшатнулся вместе со стулом, словно от удара током:

— Тридцать⁈ Вы там в своей Сибири совсем с ума посходили⁈ Это же откровенный, неприкрытый грабеж средь бела дня! Восемьдесят пять процентов чистого убытка с учетом инфляции! Вы меня без ножа режете!

— Тридцать процентов, Геннадий Викторович. Однако есть один маленький нюанс… — Грязнов медленно, театрально повернул стальной кейс защелками к банкиру. Пальцы аналитика легли на хромированные замки. Раздался двойной, сухой щелчок. — Расплата по договору цессии производится не сгоревшим, обесценившимся бумажным рублем. Мы платим физическим сибирским расчетным чеком. Той самой знаменитой «крыловкой». Валютой, которая жестко обеспечена золотым запасом корпорации, стальным прокатом и нескончаемым потоком тюменской нефти.

Тяжелая металлическая крышка кейса плавно откинулась назад.

Воропаев замер с приоткрытым ртом, банально забыв выдохнуть. Внутри бронированного дипломата идеальными, плотно стянутыми банковской лентой стопками лежали новенькие, хрустящие банкноты.

На каждой бумажке переливалась сложная золотая голограмма. В полумраке операционного зала чеки поблескивали теплым, благородным светом настоящей, незыблемой ценности. В спертом воздухе помещения мгновенно разлился сухой, умопомрачительный аромат качественной европейской типографской краски. Запах власти и безопасности.

— Здесь ровно двенадцать миллионов расчетных чеков, Геннадий Викторович, — предельно тихо, но веско добавил Грязнов. Аналитик аккуратно пододвинул к онемевшему гостю отпечатанный бланк договора цессии и дорогую перьевую ручку. — Прямо сейчас, с одной вашей подписью, эти активы становятся вашей безраздельной собственностью. Завтра утром вы сможете спокойно заложить их в швейцарском клиринговом центре в Цюрихе. Или, если пожелаете, купите на Сибирской бирже любой объем уральского металла и продадите его за границу за твердую валюту. А можете проявить гордость, отказаться от сделки и подождать до полудня, когда лощеный мистер Смит из Детройта превратит ваши векселя в горстку никому не нужного пепла. Выбор исключительно за вами.

Пальцы Воропаева задрожали так сильно, что он едва смог обхватить гладкий корпус ручки. Банкир безумным, жадным взглядом посмотрел на переливающиеся голограммы. Затем перевел взор на сухие, ничего не выражающие глаза сибирского аналитика.

Гость выхватил ручку, едва не порвав плотную бумагу, и, ломая дорогой стержень от нечеловеческого усердия, замахал размашистой подписью по всем экземплярам бланка.

— Подписал! Я всё подписал! Забирайте! — задыхаясь от нахлынувшей истерической радости, горячо забормотал финансист. Воропаев судорожно, словно младенца, прижал к груди тяжелый стальной кейс. — Вы сумасшедшие люди, сибиряки! Реально сумасшедшие! Своими же руками выкупаете безнадежный мусор за чистейшее золото!

— Мы выкупаем не мусор, уважаемый Геннадий Викторович, — Грязнов брезгливо, двумя пальцами забрал юридические документы и аккуратно убрал их в несгораемый сейф. — За эти деньги корпорация выкупает стальной хребет русской индустрии. А теперь прощайте. Охрана проводит вас до машины.

Подобные драматичные сцены в эту короткую летнюю ночь одновременно разворачивались в Самаре, Ижевске, Уфе и даже в зажравшейся Москве.

По недоступным для прослушивания закрытым каналам спутниковой связи гениальный Аркадий Сидоров управлял процессом. Председатель правления сидел за штабным ноутбуком в сибирской штаб-квартире и направлял финансовые потоки с филигранной точностью нейрохирурга.

Доверчивые, до смерти перепуганные региональные и столичные коммерческие банкиры искренне верили, что совершают сделку века. Они были абсолютно убеждены, что спасают личные капиталы от катастрофического дефолта автогиганта. Поэтому дельцы с нескрываемым облегчением сбрасывали агентам «ТехМаш-Финанса» долговые обязательства завода, получая взамен надежные сибирские чеки.

Маховик корпорации крутился без сбоев. К пяти часам утра невероятные семьдесят три процента всей рыночной задолженности Набережных Челнов незаметно, но надежно перешли под абсолютный и безраздельный контроль Сидорова. Ловушка захлопнулась.

Москва, восемь часов утра.

В высотном, облицованном мрамором здании Министерства экономики на Новом Арбате царила немыслимая суматоха. Происходящее больше походило на дикую панику во время внезапного пожара на старом пороховом погребе.

Заместитель министра Анатолий Григорьевич Филатов носился по периметру своего огромного, обшитого панелями из карельской березы кабинета. Это был тот самый чиновник, который еще вчера днем с важным видом визировал предварительное правительственное одобрение сделки с американцами, рассчитывая на солидный валютный откат.

Теперь грузный бюрократ бегал по коврам с пунцовым, налившимся дурной кровью лицом, отчаянно сжимая тяжелую карболитовую трубку спецсвязи.

— Какая, к чертовой матери, цессия⁈ Какая массовая скупка⁈ Вы там в регионах совсем белены объелись⁈ — орал Филатов в микрофон так истошно, что на длинном столе для совещаний жалобно задребезжал хрустальный графин. — Кто конкретно выкупил долги автозавода⁈ Какой еще, мать вашу, «ТехМаш-Финанс»⁈ Я первый раз слышу это название!

Из шипящего динамика правительственного аппарата раздался дрожащий, полный животного ужаса голос начальника самарского управления Центробанка:

— Анатолий Григорьевич, батюшка… Они же за одну эту ночь выгребли подчистую вообще весь коммерческий рынок! Пылесосом прошлись! Абсолютно все векселя автогиганта теперь официально переоформлены на коммерческие структуры некоего Крылова.

Голос на том конце провода сорвался на писк:

— И если бы только это! Буквально час назад ко мне в приемную приехала лично представительница Чрезвычайного антикризисного комитета, некая Елена Романова. С вооруженной охраной приехала! Эта железная леди привезла нам официальное Постановление за номером сорок один. Все до единого государственные требования по налогам, штрафам и долгам за электроэнергию официально заморожены. И они по закону переуступлены «ТехМашу» под залог их золотых сибирских чеков! У них бумаги железобетонные, комар носа не подточит!

У замминистра подкосились ватные ноги. Филатов тяжело, мешком опустился в глубокое кожаное кресло, с ужасом чувствуя, как стремительно немеет язык от подскочившего давления.

— То есть… вы хотите мне сказать, что… у завода больше нет долгов перед открытым рынком? — жалко пролепетал некогда всесильный чиновник, вытирая липкий пот с шеи.

— Перед рынком долгов больше нет, Анатолий Григорьевич. Ни копейки, — тяжело вздохнул самарский собеседник. — Теперь у огромного предприятия есть только один-единственный законный кредитор. И зовут его Виктор Сергеевич Крылов.

Связист сделал драматичную паузу и добил начальника:

— И знаете что? Если этот ваш напыщенный мистер Смит сегодня попытается подгрузить на свой баланс хотя бы один жалкий процент акций КАМАЗа без прямой письменной санкции Сидорова, эта их юристка Романова ровно через пять минут затребует процедуру полного изъятия всего имущества завода в пользу «ТехМаша». Ваша хваленая сделка с американцами юридически мертва. Она даже не родилась.

Филатов медленно, словно во сне, положил гудящую трубку на рычаг. Дрожащей рукой достал из ящика стола шелковый платок, отер мокрый затылок и пустым взглядом посмотрел на огромную физическую карту страны, висевшую на стене.

Этот наглый сибирский трикстер снова всухую обыграл весь громоздкий, неповоротливый столичный аппарат. И самое обидное — Крылов сделал это изящно, даже не переступая порог высоких министерских кабинетов и не занося никому чемоданы со взятками. Он просто перекупил правила игры.

В четы十四надцать часов пятнадцать минут по местному времени в сером, низко нависшем над бескрайними закамскими степями небе прорезался оглушительный рев реактивных двигателей.