Анна слушала подругу с улыбкой:

— Дилан в своей стихии. Он всегда любил драму.

— Это не драма! Это катастрофа! Себастьян перекрыл им финансирование! Студия грозится подать в суд за срыв съемок! А Николас... он просто отключил телефон!

Анна посмотрела на подругу и спокойно сказала:

— Значит, так надо. Если бы им нужна была помощь, они бы нашли способ связаться с нами. А пока... пусть играют в свои игры. У нас своя жизнь.

Лиза покачала головой:

— Ты слишком спокойна. После всего, что было...

— Потому что я знаю: он сделал свой выбор. И я сделала свой. И мы будем бороться за наше счастье так же яростно, как они — за свои карьеры.

Лиза посмотрела на решительное лицо подруги и вдруг улыбнулась:

— Ты стала очень сильной.

Анна улыбнулась в ответ:

— У меня был хороший учитель.

На острове Николас стоял на берегу, глядя на бескрайний океан. Он чувствовал себя свободным впервые за много лет. Но он знал: это затишье перед бурей. Рано или поздно отец найдет их. И тогда им придется сражаться уже не за карьеру или деньги, а за право просто быть вместе.

Он сжал кулак. Он был готов к этой битве. Потому что теперь ему было что защищать. У него была его семья. Его Анна. И это было сильнее любых денег и любой власти.

Глава 34

Глава 34

Остров жил своей жизнью: шумел прибой, кричали чайки, и лишь изредка тишину нарушал шелест пальмовых листьев. Но в тот вечер ветер стих, и воздух, казалось, сгустился, предвещая не шторм, а иную, внутреннюю бурю.

Анна сидела на террасе с книгой, но строчки расплывались перед глазами. Она чувствовала, что Николас хочет ей что-то сказать. Весь день он был задумчив, то и дело уходил на дальний край пляжа и долго стоял там, глядя на горизонт.

Он подошел неслышно и сел рядом в плетеное кресло. В его здоровой руке была зажата маленькая фигурка из темного дерева — он нашел ее сегодня в джунглях.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал он, не глядя на нее. — О своем отце. И о том, почему я... такой.

Анна отложила книгу и взяла его за руку, молча призывая продолжать.

— Это было давно. Мне было семь лет. Мама... она была художницей. Незнаменитой, просто она видела мир иначе. В цвете. В формах. В свете. Наш дом в Малибу был... музеем ее души. Повсюду стояли ее скульптуры. Глиняные, гипсовые... Но больше всего я любил одну — хрустальную.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Анна не торопила.

— Это была птица. Ласточка, готовая к полету. Хрупкая, прозрачная. Она стояла в гостиной на постаменте из черного мрамора. Отец ненавидел ее. Говорил, что это «хлам», «бесполезная трата денег». Он любил порядок. Строгие линии. Дорогую, но бездушную мебель.

Николас горько усмехнулся.

— В тот день я вернулся из школы раньше обычного. Я услышал их голоса из кабинета отца. Они кричали. Я никогда не слышал, чтобы мама кричала. Она всегда была тихой, как ее искусство. Но в тот день... она была в ярости.

Он закрыл глаза, словно заново переживая тот момент.

— Она сказала ему, что он убивает в ней душу. Что она задыхается в этом «золотом гробу», который он для нее создал. А он... он сказал ей, что она никто. Что без его денег она была бы обычной уличной мазилой.

Анна сжала его руку крепче. Боль маленького мальчика эхом отдавалась в сердце взрослого мужчины.

— И тогда я услышал звук бьющегося стекла. Я вбежал в кабинет... На полу у отцовского стола лежала та самая хрустальная птица. Разбитая вдребезги. А в руке отца был тяжелый пресс-папье из оникса.

Николас открыл глаза, и Анна увидела в них отражение той детской беспомощности.

— Он не просто уронил ее. Он... швырнул ее об стену. Потому что она ей нравилась. Потому что это была ее мечта. А он хотел уничтожить все, что делало ее счастливой.

Анна прижала ладонь к губам, сдерживая слезы.

— А мама?

— Она просто посмотрела на осколки на полу. Потом посмотрела на него. И ничего не сказала. В тот же вечер она собрала чемодан и ушла. Она оставила меня... с ним и с его миром денег и власти.

В голосе Николаса не было обиды на мать — только бесконечная печаль и понимание.

— Я остался жить с отцом. Он решил «сделать из меня человека». Записал меня в элитную школу-интернат, где меня учили этикету и экономике. Искусство? Это было «несерьезно». Он видел во мне наследника своей империи, а не сына.

Николас посмотрел на Анну, и его взгляд был полон нежности и горечи.

— Когда я сказал ему, что хочу стать актером... это был последний гвоздь в крышку гроба наших отношений. Он сказал мне то же самое, что и маме: «Ты никто без моих денег». И я доказал ему обратное. Я добился всего сам, вопреки ему.

Он замолчал. Тишина повисла тяжелым саваном.

Анна обняла его, положив голову ему на плечо.

— Теперь я понимаю... Ты боишься не его власти. Ты боишься стать таким же, как он. Человеком, который разбивает чужие мечты.

Николас прижал ее к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— Я никогда не стану таким, как он. Потому что у меня есть ты. И ты научила меня снова видеть цвет и свет.

Они долго сидели так, глядя на темнеющий океан. Вдалеке сверкнула первая молния — предвестница настоящего тропического ливня. Но здесь, на их террасе, царил покой. Николас похоронил призраков своего прошлого, рассказав о них вслух. И теперь они могли смотреть в будущее без страха повторить ошибки прошлого.

Хрустальная птица была разбита давным-давно. Но теперь они вместе построят новый дом, где для мечты всегда будет место под солнцем.

Глава 35

Глава 35

Две недели на острове пролетели как один день. Это было время, вырванное из календаря, — капсула, в которой существовали только они двое, океан и безграничное небо. Но даже самый сладкий сон когда-нибудь заканчивается. Пора было возвращаться в реальность.

Яхта «Serendipity» рассекала волны, держа курс на материк. Николас стоял у штурвала, его лицо было сосредоточенным. Анна стояла рядом, кутаясь в его свитер от океанского ветра.

— Ты готов? — тихо спросила она, касаясь его плеча.

Он накрыл ее руку своей.

— Теперь — да. Раньше я боялся. Боялся стать таким, как он. Боялся потерять себя в его тени. Но теперь у меня есть свой свет. Ты.

Анна улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Тогда идем и покажем ему, что его империя больше ничего не значит.

Лос-Анджелес встретил их привычным смогом и шумом мегаполиса. Но для них город изменился. Он больше не был ареной для охоты папарацци и игр сильных мира сего. Это был их дом, который они собирались отвоевать.

Они не поехали в отель. Николас уверенно вел машину к другому месту — к дому Адама. Именно там, в гараже, где когда-то все начиналось, они решили держать свой первый совет.

Дверь гаража распахнулась. Внутри пахло кофе, моторным маслом и... надеждой. За старым столом, заваленным бумагами и ноутбуками, сидела вся их команда. Дилан, с неизменной ухмылкой и стаканчиком кофе; Трейси, строгая и сосредоточенная; и Адам — мозг операции, спокойный и собранный.

При виде Николаса и Анны все вскочили. Трейси первая бросилась обнимать их обоих, чуть не задушив в объятиях.

— Черт возьми, вы живые! — воскликнул Дилан, хлопая Николаса по здоровому плечу. — А мы тут уже ставки делали, на каком острове вас искать!

— И на ком? — подмигнула Трейси, обнимая Анну.

Когда первые эмоции улеглись, все расселись вокруг стола. Атмосфера была напряженной, но уже не отчаянной. Это была атмосфера битвы, к которой они готовились.

— Итак, — начал Адам, выводя на большой экран графики и документы. — Юридическая война идет полным ходом. Себастьян в ярости. Он заблокировал все основные счета Николаса, но... — он сделал драматическую паузу, — мы этого ждали.

Он щелкнул по клавиатуре, и на экране появилась схема финансовых потоков.